Фрагмент книги Н.Шафера «Еврейская судьба русского композитора»

[Фрагмент — о «Еврейской рапсодии» И.Дунаевского. Публикуется впервые]

16 января 1931 года в ленинградском мюзик-холле состоялась премьера утёсовского представления «Джаз на повороте», где впервые прозвучала «Еврейская рапсодия» Дунаевского. О том, как подготавливалось это событие, с очаровательным еврейско-одесским юмором рассказал в своей книге «Спасибо, сердце» Леонид Утёсов:

«Непременно надо было изобрести такое, что не было бы повторением удачно найденного, не было бы, так сказать, эпигонством самого себя. И такое, что укрепляло бы позиции советского джаза. Кое-какие замыслы уже зарождались в голове, и тут сам Бог послал мне Дунаевского.

— Дуня,- сказал я ему,- надо поворачивать руль влево. Паруса полощутся, их не надувает ветер родной земли, Дуня, я хочу сделать поворот в своём джазе. Помоги мне.

Он почесал затылок и иронически посмотрел на меня:

— Ты только хочешь сделать поворот или уже знаешь, куда повернуть?

— Да, — сказал я, — знаю. Пусть в джазе зазвучит то, что близко нашим людям. Пусть они услышат то, что слышали ещё их отцы и деды, но в новом обличии. Давай сделаем фантазии на темы народных песен.

Предыдущую ночь, не смыкая глаз, я обдумывал темы фантазий, но ему я хотел преподнести это как экспромт. Я любил его удивлять, потому что он умел удивляться.

— Какие же фантазии ты бы хотел?

Я глубокомысленно задумался.

— Ну как тебе сказать?.. — делал я вид, что ищу ответ.

— Давай-давай, думай, старик, — требовал Дуня.

— Ну, скажем, русскую. Как основу. Скажем… украинскую, поскольку я и ты оттуда родом… Еврейскую, поскольку эта музыка не чужда нам обоим… А четвёртую… — я демонстративно задумался.

— А четвёртую? — торопил Дунаевский. — Советскую! — выпалил я победно.

— Старик, это слишком…

— Ничего не слишком… Советская — это ритмы сегодняшней жизни, ритмы энтузиазма и пафоса строительства, ритмы Турксиба и Днепрогэса. Представляешь, современный Тарас Бульба стоит на одном берегу Днепра, а современный Остап на другом. «Слышишь ли ты меня, батька?» — кричит Остап, — «Слышу, сынку!»

Ох, как зажглись его глаза!

И были написаны четыре фантазии, которые составили вторую программу нашего оркестра — «Джаз на повороте». Она была изобретательно оформлена Николаем Павловичем Акимовым, тогда ещё молодым художником.

Народные песни России и Украины, печальные, весёлые и забавные жанровые песни, распеваемые в местечках Западной Белоруссии,- всё это было в четырёх фантазиях».6

Не уверен, обращался ли рафинированно-интеллигентный Дунаевский к кому-либо со словом «старик», но его психологическая реакция на предложение Утёсова описана здесь, надо полагать, довольно точно. При цитировании можно было бы изъять сакраментальную фразу о «ритмах энтузиазма и пафосе строительства», но я намеренно этого не сделал: пусть читатель снова убедится, что и джаз Утёсова, и радостные мелодии Дунаевского не имели никакого отношения к «натужному оптимизму». Джазист и композитор, в числе других выдающихся деятелей искусств, искренно поддались «чарующему обману» и, не дожидаясь социального заказа, с проникновенной взволнованностью творили миф о стране социализма.

«Еврейская рапсодия» начинается о призывного голоса труб:

Дунаевский использовал лейтмотив из музыкального оформления Л.Пульвера к спектаклю «Путешествие Вениамина III», который с огромным успехам шёл на сцене Еврейского государственного театра. В спектакле лейтмотив символизировал мечту о сказочной стране, где евреи смогли бы избавиться от вековых страданий и обрести подлинное счастье. Но, в отличие от Л.Пульвера, Дунаевский не превратил эту мелодию в лейтмотив… В противном случае получилось бы, что в СССР по-прежнему не ликвидирован разлад между мечтой и действительностью. «Еврейская рапсодия» условно делится на две части: сатирическую и лирико-оптимистическую.

В первой части Леонид Утёсов ведёт диалог внука и деда (за внука он протяжно выпевает фразы, а за деда говорит с комически-бичующими интонациями):

— Скажи мне, дедушка, ой, скажи же мне, скажи, как жил царь Николай? (Здесь скрипки имитируют плач невесты, которую ведут к венцу).

— Вообще, если говорить откровенно, так царь Николай жил-таки очень хорошо.

— Скажи мне, дедушка, как царь Николай пил чай? — А чай он, бывало, пил так: брали большую-большую сахарную голову и делали в этой голове дырку. В эту дырку наливали один стакан чаю, и из этой сахарной головы царь Николай пил чай.

— Скажи мне, дедушка, ой, скажи же мне, как царь Николай спал? (Здесь мелодия приобретает утрированно драматический характер, после чего следует игривый экзерсис). — А спал он, бывало, так: брали большую-большую комнату и засыпали её лебяжьим пухом. Вверху ложился царь Николай, а кругам стояли казаки, стреляли из пушек и кричали: «Ша! Чтоб было тихо! Царь Николай спит!» И так он проспал всё своё царство, болячка его батьке, Александру Третьему!

Любопытно, что вторая часть «Еврейской рапсодии» практически лишена словесного текста. А ведь по первоначальному замыслу она должна была символизировать счастливую жизнь еврейского народа при социализме. Вместо «благодарственного» текста, Леонид Утёсов отделался двумя формальными репликами: «А дальше, дети, настала настоящая жизнь. Так давайте же потанцуем!» И под начавшуюся танцевальную мелодию умудрился продекламировать абсолютно нейтральный куплет:

Много дорог у Бога,
Так много, как много глаз.
И от нас до Бога,
Как от Бога до нас —
Одинаковое расстояние!

Эти неточно процитированные уткинские строки из «Повести о рыжем Мотэла» дополнялись возгласами «Ой, ой, да тири-тири-дой» — и больше никаких слов не было. Но музыка заражала неподдельным весельем. И отчётливо пробивалась затаённая грусть — как след прожитого и неясность будущего. Дунаевский озорничал, грустил и обнадёживал. Скрипки, трубы, тромбоны, саксофоны, банджо, варьируя местечковые мелодии, стремились убедить слушателей в духовном раскрепощении еврейского народа. И слушатели верили, что они раскрепощены, но при этом хорошо ощущали подспудную печаль композитора.

В 1984 году фирма «Мелодия» задумала воскресить «Еврейскую рапсодию» Дунаевского, включив её в серию «Антология советского джаза». Но реставрированную запись 1932 года настолько изувечили сокращениями (в частности, от голоса Утёсова осталось только «Ой, ой, да тири-тири-дой»), что принимать её всерьёз не имеет смысла.

После падения советской власти появилась возможность выпустить полную отреставрированную запись. Что и сделал Глеб Скороходов в 1993 году, собирая звуковой материал для двухпластиночного альбома «Неизвестный Утесов». Но мало кто знает, что «Еврейская рапсодия» была записана в 1932 году в двух вариантах: на русском и еврейском языках. Еврейский вариант до сих пор скрыт от почитателей Леонида Утесова, которые лишены возможности услышать любимого артиста, мастерски исполняющего это произведение на чистейшем идише.