Книги и работы
Н.Шафер. Первый концерт
Творчество Исаака Осиповича Дунаевского (1900-1955) можно назвать целой эпохой в нашей музыке. Его справедливо считают одним из основоположников советской оперетты и музыкальной комедии, крупнейшим композитором-песенником. Главное же, наверное, в том, что многие его произведения - такие, как Песня о Родине, музыка из фильмов Волга-Волга, Веселые ребята, - стали Любимыми мелодиями нескольких поколений молодежи. Не утратила своей прелести, не устарела музыка Дунаевского и сегодня. Поэтому тебе, читатель, вероятно, интересно будет узнать о детстве композитора, о котором повествуется в публикуемом ниже рассказе.
Акцизный чиновник Григорий Павлович Полянский очень удивился, когда его любимый ученик, девятилетний Исаак Дунаевский, обычно такой аккуратный и подтянутый, предстал перед ним в невообразимом виде: растрепанный, с потным запыленным лицом, в изорванной рубашке и с ремнем в руках вместо скрипки.
- Что случилось? - воскликнул он и вдруг задохнулся от долгого, непреодолимого приступа кашля. Григорий Павлович был безнадежно болен - у него прогрессировала чахотка, и когда он волновался, то начинал сильно кашлять, прикладывая ко рту платок.
- Что случилось? - повторил он, немного успокоившись и спрятав платок в карман.
- И почему ты черный, как негр?
- Да вот... опять мальчишки напали... - едва пролепетал Исаак.
- А где скрипка?
- У Миколки. Он за дверью стоит, не хочет войти, говорит: меня, мол, не приглашали...
Григорий Павлович распахнул дверь и жестом пригласил Миколку в комнату. Это был паренек лет двенадцати-тринадцати, который держал себя с достоинством и спокойно смотрел на Полянского своими ясными внимательными глазами.
- Рассказывай, - сказал Григорий Павлович.
- Да что тут рассказывать? - с непринужденным удивлением спросил Микола, положив футляр со скрипкой на стол. - Опять то же самое. Увидели его и налетели, как саранча: "Хватай скрипку!" Хорошо, что я мимо проходил...
- Много их было?
- Да штук шесть...
- Как же вы живыми остались?
- А я их футляром лупцевал, да и Шуня, молодец, не растерялся, снял ремень и отбивался изо всех сил.
Шуня... Именно так называли маленького Исаака его родные и знакомые. Пройдет много лет, он станет известным композитором, получит мировое признание, но друзья по-прежнему не будут называть его по имени. Они только переменят первую букву, и возникнет новое имя - Дуня, напоминающее фамилию композитора.
...Что и говорить, Григорий Павлович не на шутку встревожился. Он раскрыл футляр и внимательно осмотрел скрипку.
- Да вы не сомневайтесь, - сказал Микола. - Футляр крепкий, скрипка целая осталась.
Григорий Павлович взял Исаака за плечо и повел к умывальнику. Через несколько минут мальчик, освеженный, аккуратно причесанный, в подпоясанной широким ремнем форменной ученической рубашке (разорванный рукав был скреплен английской булавкой), уже стоял перед своим учителем со скрипкой в руках. Он был готов приступить к занятиям.
- Подожди, - сказал Григорий Павлович.
Он больше года прозанимался с талантливым мальчиком, хорошо изучил его характер и понимал, что от нынешнего урока будет мало пользы - Исаак был слишком впечатлителен, чтобы так быстро позабыть про уличную стычку. Обычно занятия проходили на квартире у Дунаевских, где Исааку аккомпанировал на пианино его старший брат Борис. Но в некоторых случаях, когда предполагался технический тренаж без аккомпанемента или разбор нового произведения, мальчик отправлялся на квартиру к Полянскому. Он любил приходить сюда, потому что каждое посещение заканчивалось вдохновенным концертом учителя. Бывая у Дунаевских, учитель не столько играл, сколько показывал. Может быть, его смущала мать Исаака- миловидная, миниатюрная женщина, которая довольно часто безмолвно присутствовала на уроках. Полянский знал, что она и сама постоянно музицирует: немного играет на скрипке, но чаще всего - поет романсы и народные песни, аккомпанируя себе на пианино. Отец же, обремененный своими служебными делами, на уроках почти не бывал. Однако всегда интересовался успехами своих детей. Сын знаменитого кантора в синагоге Семена Дунаевского, чьи обработки старинных песнопений были известны и за пределами России, он испытывал угрызения совести, что не оправдал надежд своего родителя, занявшись делами, весьма далекими от музыки. И радовался, что его дети унаследовали музыкальный дар от деда: Борис бойко играл на пианино, Исаак с ним соперничал и одновременно овладел скрипкой, Миша беспрерывно выстукивал на чем попало причудливые ритмы, трехлетний Семен, давясь манной кашей, умудрялся при этом воспроизводить мелодии из репертуара мамы, и даже годовалый Зиновий заливался каким-то музыкальным плачем. В будущем все пять братьев стали музыкантами. И лишь старшая сестра Зина, тоже очень любившая музыку, избрала для себя другую специальность: она была преподавателем физики...
- Подожди, - сказал Григорий Павлович. - Садитесь, мальчики. Давайте осмыслим, что произошло. - И далее, обращаясь преимущественно к Миколе (Полянский считал его самостоятельным и почти взрослым человеком): - Митька Балун там был?
- Так он же у них главарь! - невозмутимо ответил Микола.
- А Опанас?
- Так это ж его подручный!
- И, конечно, Ванечка-шаталочка?
- А чего ж ему там не быть, коли он четыре года везде шатается?
Григорий Павлович вздохнул. Он знал, что четыре года назад Ваня лишился матери, а отец запил, опустился и перестал заботиться о любимом сыне. Мальчик стал слоняться по всем закоулкам небольшого украинского городка Лохвицы, кормился у чужих людей, примыкал к различным компаниям, и вскоре за ним укрепилось прозвище Ванечка-шаталочка.
- А между прочим, Шунечка, у Опанаса прекрасный голос, - неожиданно обратился к Исааку Григорий Павлович. - Этой ночью я плохо спал, кашель замучил... В пять часов оделся, вышел на берег реки - чудесно! Слышу, кто-то поет Солнце низенько, да так проникновенно, так красиво! С исключительной осторожностью подбираюсь к кустам и вижу Опанаса с удочкой. Решаю его испугать и грозным голосом спрашиваю: Почему на рассвете поешь вечернюю песню? А он собрал свое снаряжение, да и был таков. Стою и думаю: что же я натворил? Как оценить свой поступок? Ведь хлопец добывал себе завтрак, а я лишил его этого завтрака!.. Ты следишь за моей мыслью? По-моему, она предельно ясна: я лишил его завтрака, а он выместил свою обиду на тебе!
Микола солидно откашлялся:
- Разве ж можно песни петь, когда рыбу ловишь? Тут тишина должна быть... Да не переживайте вы, Григорий Павлович! Опанас сам виноват, что остался без завтрака.
- Ты не понял метафоры, - грустно ответил Полянский. - Шуня- то позавтракал, и ты, наверное, тоже. И выспались вы хорошо. А почему бы и нет? Ведь вам не нужно ломать голову над тем, где и как раздобыть хлеб насущный.
Здесь Григорий Павлович явно слукавил. Слово вам никак не могло относиться к Миколе, сыну бедных родителей, остро нуждавшихся и, несмотря на трудолюбие, едва сводивших концы с концами. Они не в состоянии были оплачивать уроки, которые Микола брал у корнетиста Юровского. С корнетистом обычно расплачивался Исаак: отказываясь от мальчишеских удовольствий, он копил деньги, которые давали ему на личные расходы родители и дядя, - копил, чтобы его друг тоже имел возможность учиться музыке. (О благородстве маленького Исаака автору этих строк рассказал сам Микола, то есть Николай Григорьевич Перерва, летом 1977 года в Лохвице - ему тогда уже перевалило за 80.)
- Ивана Казимировича знаете? - спросил Полянский.
- Этого пузатого, который так скучно на виолончели играет? Конечно, знаем, - ответил Микола.
- Во-первых, не пузатый, а полный, - благосклонно поправил Григорий Павлович, - а во-вторых, он превосходный музыкант. Служит по нашему ведомству, занимается налогами, так же, как и я. Вот это действительно скучно. Но есть отдушина. У нас тут квартет собрался, мы иногда музицируем, а Иван Казимирович ведет партию виолончели, и прекрасно ведет. Так вот, мы с Иваном Казимировичем часто спорим. Он, видите ли, считает, что музыка, как и любое другое искусство, призвана уводить человека от грубой, серой, однообразной жизни в чудный мир поэтических грез и сладких мечтаний. А я убежден в обратном: музыка побуждает человека искать этот таинственный мир не в заоблачных высотах, а вокруг себя.
Как вы думаете, мальчики, кто из нас прав?
Исаак и Микола растерянно переглянулись. Георгий Павлович комически развел руками:
- Что? Неужели мой вопрос непосилен для вашего разума? Тогда выскажусь попроще. Как ты думаешь, Шуня, если бы главарь этой шайки Митька Балун знал и любил "Меланхолическую серенаду" Чайковского, то стал бы он затевать уличные драки? Стал бы отнимать у тебя скрипку? - У Григория Павловича лихорадочно блестели глаза. - Ну, что же ты молчишь? Может быть, этот Митька живет в обстановке, далеко не благоприятной для развития высоких чувств, может быть, он ничего светлого и радостного не видит в своей жизни, может быть, дома его бьют смертным боем... Ты не задумывался над этим?
- Да он сам всех бьет! - обиженно воскликнул Исаак и из глаз его хлынули слезы.
Григорий Павлович понял, что перехватил через край.
- Успокойся, - ласково сказал он, - я ведь его не защищаю. Я просто хотел сказать, как важно разобраться в том, что происходит вокруг нас. Митька, мне кажется, не бьет, а дает сдачи. Увы, не тем, кому надо, а тому, кто послабее. Вот в чем беда. - Полянский на минуту задумался. - Знаете что, мальчики? Есть резон, чтобы вы привели его ко мне. Попробуйте! Я никаких нотаций читать ему не буду - просто сыграю Меланхолическую серенаду. Нет, нет, я не такой наивный, чтобы полагать, что красивая музыка мгновенно перевоспитывает. Есть и мерзавцы, которым нравится красивая музыка, - они пользуются ею, как ложкой и вилкой. Но если человек не скотина, если на дне его души притаилось что-то хорошее, оно обязательно откликнется и выйдет на зов волшебных звуков... Ведь искусство - это великая сила. - Он помолчал, а затем четко повторил: - Великая сила. Запомните это, мальчики.
Григорий Павлович взял в руки скрипку, и... начался очередной домашний концерт.
"...Когда играл Полянский, - вспоминал позднее, в зрелые годы, Исаак Осипович Дунаевский, - мне казалось, что лучше на свете ничего нет. Вероятно, тяжелые переживания моего учителя, связанные со смертельной болезнью, тогда не поддававшейся излечению, окрашивали его игру такой внутренней скорбью, таким печальным проникновением, что это производило на меня огромное впечатление. Я думаю, что именно в это время и именно в эти годы зародилась у меня любовь к мелодии, к напевности, оказавшая такое большое влияние на мое композиторское творчество"1. А в письме к одному музыковеду Дунаевский так сформулировал свои глубокие ощущения от игры Полянского: ""Меланхолическая серенада" Чайковского в его исполнении без аккомпанемента кажется мне и по сию пору непревзойденной по выразительности, хотя после этого я слышал многих мировых скрипачей"2.
...В тот раз Полянский был особенно оживлен и потому играл, как никогда, много. После "Меланхолической серенады" он сыграл "Похоронную гондолу" Листа, "Колыбельную" Аренского, этюды Львова, Andante из соль-минорной сонаты Генделя... Постоянно показывая свои собственные переложения известных мелодий, Григорий Павлович не счел нужным отступить от этого правила и сейчас. Он исполнил "Разлуку" Глинки, знаменитую каватину "Casta diva" из оперы Беллини "Норма", "Серенаду" Шуберта и еще многое другое.
Нужно сказать, что репертуар Полянского не содержал ни одной радостной мелодии: все, что он играл, было печальным или окрашено светлой грустью. Эстетством, однако, он не страдал. Григорий Павлович мог сыграть и фольклорную мелодию ("На высокой горе, на зеленой траве"), и опереточную ("Плыви, мой челн"), и даже... ресторанную ("Слетелись мотыльки"). Он обладал удивительным даром облагораживать расхожие мотивы, как бы подчищать их, избавляя от пошлых наслоений и придавая им необыкновенное изящество. Так, мелодию "Слетелись мотыльки", облюбованную различными кафешантанными оркестрами, он исполнял с такой проникновенной теплотой, как будто вел безмолвный сердечный разговор со своими слушателями...
Исаак и Микола ушли от Григория Павловича совершенно счастливые... Все жанры в музыке хороши, лишь бы это была настоящая музыка - вот еще какой урок невольно извлекли сегодня мальчики... Не потому ли в зрелом возрасте Исаак Осипович с такой яростью обрушивался на тех, кто пытался разграничить музыку на "серьезную" и "легкую"? Став профессиональным музыкантом, имея в своем репертуаре всемирно известные скрипичные концерты Чайковского, Глазунова, Бетховена (к последнему он даже написал каденцию - для одного из выдающихся скрипачей XX века Мирона Полякина), Дунаевский пришел в "легкую" музыку во всеоружии технических средств.
...А дни шли. Исаак старательно занимался на скрипке, но мог и часами просиживать за пианино. Он еще не сочинял (его первые опусы - романс, несколько фортепианных миниатюр - появятся лишь через полтора-два года), а подбирал по слуху знакомые мелодии из "Наталки-Полтавки", "Запорожца за Дунаем" и других украинских музыкальных спектаклей, которые давали в Лохвице гастрольные труппы. Юный музыкант был во власти эмоционально контрастных сфер. Тайком от учителя, не одобрявшего озорные выходки в музыке, Исаак при помощи замысловатых модуляций объединял печальную еврейскую мелодию с веселой украинской песней, а серьезную оперную арию - с "Чижиком-пыжиком". (Вот они, истоки его будущих остроумных джаз-рапсодий, рожденных в творческом содружестве с оркестром Леонида Утесова.)
Нередко к нему присоединялся брат Борис. Они импровизировали в четыре руки на темы популярных мелодий, а затем демонстрировали свои сногсшибательные вариации на семейных вечерах и в кругу близких знакомых. Особенным успехом пользовались бесконечные шаловливые парафразы на тему "Собачьего вальса". Как жаль, что у Исаака тогда еще не пробудилась потребность фиксировать свои фантазии на нотной бумаге...
Родителей несколько смущало, что их сын, посещая, как это было положено, синагогу, в то же время неудержимо тянулся к церкви. Отец шутя спрашивал его, не собирается ли он переменить веру, однако никаких препятствий не чинил, так как понимал, что музыкальная душа Исаака не может оставаться равнодушной к прекрасному церковному пению.
А Исаак иногда забирался на дерево у церковной ограды и долго слушал пение хора, стараясь различить голос своего друга Миколы... Да-да, Микола, оказывается, не только учился у корнетиста, но и умудрялся петь в церкви. Случалось, что он выпрашивал у руководителя хора ноты и приносил их Исааку. И вот в репертуаре маленького скрипача появилась "Дева днесь" Бортнянского...
Однажды под вечер, когда Исаак, закончив технические упражнения, стал собираться на урок к Полянскому, за ним зашел Микола. По его лицу Исаак понял, что Микола чем-то встревожен. И Зина это заметила. Она начала допытываться, что произошло и почему у него в руках кнут, но парень упорно отмалчивался. И лишь когда он с Исааком вышел на улицу, то сказал:
- Опять эта шантрапа собирается. Хотят отомстить за тот случай. Ведь тогда им не удалось победить нас. Но ничего, сдюжим и на этот раз. Видишь, какой славный кнут? Пастушеский!
- Как же кнут? - недоуменно спросил Исаак. - Ведь мы собирались пригласить Митьку к Григорию Павловичу!
- Пригласишь его! Да ты знаешь, что говорят в Лохвице про Григория Павловича? Говорят, что он ро... ром... Ну, как это? Помоги вспомнить.
- Романтик, что ли?
- Во-во, романтик. Разве с Митькой Валуном можно по-человечески разговаривать? Он только кнут и понимает.
Пройдя три квартала, мальчики попали в засаду. С разных сторон на них стала торжествующе надвигаться ватага грязных, полуоборванных сорванцов, преграждая путь к отступлению.
- Ого! -- присвистнул Микола. - Их сегодня штук пятнадцать будет. Собрались, гады, со всех подворотен. Ну-у-у... Тут ни кнут, ни футляр не поможет. И переулочек-то глухой, взрослых не видно... Тоже мне, герои! - презрительно добавил он. - Пятнадцать на двоих.
Кольцо катастрофически сжималось вокруг мальчиков.
- Кому первому намылить шею? - крикнул Митька Балун.
Отделившись от своего войска, он медленно приближался к мальчикам, держа руки в карманах дырявых брюк, отчего долговязая фигура его казалась более устрашающей. Сзади шествовали верные "оруженосцы" - мрачный Опанас и Ванечка-шаталочка, корчивший умильные рожи.
- Вот что, Шуня, - быстро зашептал Микола. - Последним подонком надо быть, чтобы тронуть играющего музыканта. Давай попробуем эту самую романтику... Больше ничего придумать нельзя. Открывай футляр, бери скрипку и играй. Быстрее!
- Ни с того, ни с сего? Здесь? Посреди улицы? А что играть?
- Играй то, что хотел Григорий Павлович! "Меланхолическую серенаду"!
- Так я же нот не видел. Я не все запомнил.
- Играй что запомнил! Только, Христа ради, скорее, а то потом поздно будет!
Троица, медленно приближавшаяся к мальчикам, на мгновение застыла: невозможно было сразу осмыслить, что произошло. Больше всех растерялся главарь. А скрипка Исаака уже выводила тему "Серенады", и ее щемящая грусть оказалась удивительно созвучной угасанию тихого летнего дня. Ограничиться только этой темой было нельзя, и, повторив ее, маленький исполнитель вдруг вспомнил своего дядю Самуила, страстного меломана, который едва ли не первый в Лохвице приобрел граммофон с пластинками. Чаще других пластинок дядя ставил романс Чайковского "Ночи безумные" в исполнении А. М. Давыдова. Неистовая скорбь певца целиком захватывала душу Исаака - аж мурашки пробегали по спине... Идея! Активная модуляция - и Исаак переключился с "Меланхолической серенады" на романс "Ночи безумные". Он сыграл этот романс с необыкновенным подъемом и, подражая манере цыганских скрипачей, забредавших в Лохвицу, позволил себе надрывный нажим в кульминации, которая соответствовала стихам Апухтина:
В тихую ночь вы мой сон отгоняете,
Ночи бессонные, ночи безумные!
Исаак эффектно закончил, элегантно описав смычком полукруг в воздухе. Настала ошеломляющая тишина. Ватага оборванцев плотно окружила мальчиков. Никто не издавал ни единого звука. Первым опомнился Митька.
- Еще что умеешь? - хрипло спросил он, не вынимая рук из карманов.
- Еще он умеет вальс из оперы "Фауст", - ответил Микола.
- Давай, - милостиво разрешил вожак.
Красивая танцевальная мелодия разрядила обстановку. Кто-то стал отбивать такт, а Ванечка-шаталочка довольно пластично покружился, приподняв обе руки вверх.
Между тем уличная толпа стала преображаться. Невесть откуда взялся тучный старик, страдающий одышкой: это был полтавский купец Никифоров, приезжавший в Лохвицу по своим делам и хорошо здесь известный. Он стоял и с присвистом дышал над головами подростков. Подошли две бойкие девицы, щелкавшие семечки, по виду прислужницы. В толпе оказался и скульптурный красавец-усач Травин, одетый в железнодорожную форму. Подходили и другие люди. Пустынный переулок стал похож на красочную ярмарку. Тихо раздавались голоса:
- Что за хлопец?
- Неужто не узнал? Да это ж сын Иосифа из банка...
А Исаак уже увлеченно играл "Деву днесь". Внимание людей окрыляло его и побуждало к озорству. Без всякой модуляции, не меняя тональности, он раскованно перешел на еврейскую народную мелодию, которую заимствовал из репертуара местного скрипача Лантуха, руководившего лохвицким бальным оркестром. (Впоследствии Дунаевский ввел эту мелодию в партитуру кинофильма "Искатели счастья".)
- Вот босяк! - с восторгом воскликнул Никифоров. - Услышал бы дед, он бы взгрел тебя за такое святотатство.. . А может, и не взгрел бы, - добавил он задумчиво. - Все мы под одним богом ходим...
- Опанас, - вдруг сказал Микола, - у тебя ж голос, какой не у всякого. Спевай, а Шуня подыграет...
Впалые щеки Опанаса слегка порозовели, а Микола, подмигнув Исааку, назидательно добавил:
- Вечернюю песню надо петь не утром, а вечером.
Исаак понял намек и заиграл "Солнце низенько". Первый куплет солировал Микола, со второго к нему присоединился Опанас - получился импровизированный вокальный дуэт в сопровождении скрипки и... мычания коров. Это с пастбища уже возвращалось стадо, и коровы брели по пыльным улочкам и переулкам, отыскивая жилища своих хозяев.
Песня кончилась, и под шум восхищенного одобрения Микола стал тормошить Исаака:
- Уже поздно. Григорий Павлович заждался, волнуется, наверное.
Бедный Митька Балун! О нем как-то все забыли. Он по-прежнему стоял, засучив руки в карманы. Чтобы сохранить свой престиж и напомнить о себе, он с вызовом обратился к Исааку:
- А "Ой, я дюже разгулялся" знаешь?
Еще бы Исааку не знать куплеты Карася из оперы "Запорожец за Дунаем"! Он кивнул головой, взмахнул смычком и сымитировал медленное тяжеловесное оркестровое вступление, которое контрастировало с динамикой и комизмом самих куплетов. А затем, в нужный момент, как по команде, вступила вся орава ребятишек:
Ой, я дюже разгулялся,
И едва сюда добрался...
Затолкает жинка в спину,
Схватит жинка за чуприну.
Затолкает жинка в спину,
Схватит жинка за чуприну...
Нет, никак не мог удержаться Исаак, чтобы не выкинуть еще один фокус, - такова уж была его натура. Не дав хору перейти на второй куплет, он, не меняя ритма, в качестве проигрыша исполнил "Собачий вальс", после чего хор с хохотом продолжал:
Гей, заехал я к шинкарке,
Выпил с ней еще три чарки -
Пьяный с воза я свалился,
Чуть-чуть насмерть не убился!
Пьяный с воза я свалился,
Чуть-чуть насмерть не убился!
И - опять "Собачий вальс", вернее, теперь уже одна из тех шутливых вариаций, которую Исаак играл в четыре руки с Борисом. (Именно они стали прообразом польки, сочиненной Дунаевским в 1948 году для кинофильма "Кубанские казаки". В сущности, знаменитая полька представляет собой блестящий парафраз на тему "Собачьего вальса".)
Начиная с третьего куплета вся разноголосая колонна мальчиков двинулась вслед за Исааком, который на ходу продолжал играть. Вздымалась столбом пыль, мычали коровы, Микола в одной руке держал футляр, в другой - кнут, которым иногда ритмично прищелкивал, как пастух Костя из будущей первой советской музыкальной кинокомедии "Веселые ребята". Помните начало фильма? Распахиваются ворота, и во главе стада появляется в широкополой шляпе улыбающийся пастух Костя. Щелкая бичом, он поет:
Легко на сердце от песни веселой,
Она скучать не дает никогда.
И любят песню деревни и села,
И любят песню большие города.
Вспоминал ли Исаак Осипович свое детство, когда писал музыку для этого эпизода? Вероятно, да.
...А ватага ребят приближалась к дому Полянского. Ликующе и звонко продолжала звучать песня Карася:
Не думали, не гадали,
Свои хаты покидали,
За Дунаем очутились,
С басурманами сдружились...
И - новая "острая" вариация на тему "Собачьего вальса"...
Григорий Павлович, высокий, худой, стоял у большого крыльца своего дома и смотрел на приближающуюся процессию. Наконец она остановилась. Микола взял у Исаака скрипку, намереваясь положить ее в футляр, но его отстранил Митька Балун:
- Дай я сам!
- Спрячь руки назад в карман, - сказал Микола. Однако увидев несчастное лицо Митьки, смягчился: - Ну, ладно.
Митька аккуратно уложил скрипку. Потом вместе с Исааком подошел к Полянскому и протянул ему футляр с инструментом:
- Вот мы привели вашего хлопца... Гарный хлопец!
Григорий Павлович пристально посмотрел на Митьку и закашлялся. Кашлял он на этот раз особенно долго и надсадно, почти задыхался, страшно кривил губы, но платок приложил не ко рту, как всегда, а к глазам. И когда кашель прошел, Григорий Павлович некоторое время по-прежнему держал платок у глаз, что-то беззвучно шепча губами, на которых запеклась струйка крови.
- Что? - тревожно спросил Исаак. - Что, Учитель?
В минуты нежности и боли за Григория Павловича Исаак называл его не по имени-отчеству, а обращался к нему со словом "Учитель".
Григорий Павлович убрал платок с глаз, положил его в карман. Оглядел притихшую колонну мальчишек и улыбнулся:
- Я же говорил... Я же всегда говорил, что искусство - это великая сила!.. - Он положил руку на худенькое плечо Исаака: - Поздравляю тебя с первым публичным концертом, Шунечка...
Опубликовано: Музыка и ты: Альманах для школьников. Выпуск 8. - М.: Советский композитор, 1989 (Н.Шафер. Первый концерт)
