Книги и работы

"Если мудрый подаст тебе яду..."

В 9-м номере "Нивы" за 2003 год я с интересом прочитал насыщенный писательский дневник Валентина Осипова "Из прожитого и пережитого", охватывающий шестьдесят лет творческой истории автора. Именно творческой истории. Потому что автор творил не только книги, но и самого себя. Не знаю почему, но вдруг всплыли в памяти державинские строки, трансформированные впоследствии Грибоедовым:

Мила нам добра весть о нашей стороне:
Отечества и дым нам сладок и приятен.

Отечество - это не только территория, но и время, в которое ты живёшь, и дух, который возвышает тебя. Вот почему, не отрываясь, я в один присест прочитал дневник Осипова, долженствующий превратиться в книгу "Свидетельства очевидца". Рискую попасть в немилость к нашим любимым демократам, но не боюсь признаться, что мне, дважды пострадавшему от советской власти, подчас бывает мила "добрая весть" из старинных советских времён, где осталась моя романтическая юность, от которой никогда не отрекусь.

Сразу же бросилось в глаза, что из событий 1954 года Осипов отметил лишь одно: пребывание Михаила Александровича Шолохова в Алма-Ате на III съезде писателей Казахстана и его выступление в актовом зале университета, носящем тогда имя С. М. Кирова. Как бы прося прощения у читателей за лапидарность описанного события, автор с горечью восклицает: "Эх, эх, не догадался иметь с собой блокнот и вести конспект хотя бы"...

Ни в коем случае не претендую на то, чтобы задним числом оказаться мудрее Валентина Осипова, будущего известного шолоховеда. Но так уж случилось, что у меня тогда оказался с собой и блокнот, и карандаш. И в канун 100-летия Шолохова я привёл в порядок свои записи и предлагаю их читателям. Тем более, что к состоявшемуся выступлению великого писателя в актовом зале университета я (не буду скромничать) имею некоторое отношение. А началось это так...

***

3 сентября 1954 года в Алма-Ате должен был открыться III съезд писателей Казахстана. Делегаты стали съезжаться заранее - в конце августа. Среди именитых гостей были Леонид Леонов, Ираклий Андроников, Елизар Мальцев, Николай Грибачёв, Сергей Васильев, Сергей Смирнов (не прозаик, а поэт), Мирзо Турсун-заде, Камил Яшен... За исключением первых двух, остальные имена теперь - увы! - мало что говорят современному читателю. Но в пятидесятые годы это были довольно громкие имена. Впрочем, должен уточнить, что студенты и тогда не очень-то зачитывались колхозным романом Мальцева "От всего сердца" и циклом "индийских стихов" Турсун-заде, хотя их авторы получили Сталинские премии. Отсюда бывали и конфузы. Помню, на одном писательском вечере в том же актовом зале КазГУ среди прочих выступающих долго читал свои стихи Николай Грибачёв. И когда, наконец, закончил, из зала раздался звонкий девичий голос:

- А почему вы не прочитали "Любовью дорожить умейте"? Мы так любим это стихотворение!

- Я бы прочитал, - тихо и грустно ответил Николай Матвеевич, - но боюсь, что мой друг Степан Петрович Щипачёв может обидеться.

... Если согласиться с М. Бахтиным, что всё подлинно великое должно включать в себя смеховой элемент, то читатель не удивится тому, что я расскажу далее. Главное событие, ознаменованное шумным боем, было впереди. Мы все ожидали приезда Шолохова и лелеяли мечту устроить его творческий вечер в этом же актовом зале. Поделились своими мыслями с Ираклием Андрониковым, который дважды блестяще выступил у нас (эта тема - для особого очерка) и с которым очень легко было общаться после концерта. Говорю "концерт", потому что Ираклий Луарсабович поражал нас не только своими литературоведческими находками (в особенности по части Лермонтова), но и артистическим рассказом о них, имитируя характеры и речевые интонации множества лиц, с которыми ему приходилось иметь дело.

- К сожалению, ничего у вас с Шолоховым не выйдет, - сказал он. - Я хорошо знаю Михаила Александровича. Он принципиально ни с кем не встречается... Но если вам удастся его уговорить, я поверю, что вы великие дипломаты.

... Ранним утром (ещё не было 7-ми часов) я проснулся от барабанного стука в дверь нашей большой, восьмиместной комнаты в общежитии на улице Калинина. Спросонья не успел привести себя в эстетический вид и открыл дверь - передо мной стояла запыхавшаяся Наташа Капустина, прибежавшая со второго этажа. От волнения она вначале смогла выдохнуть лишь одно слово:

- Прилетел!!!

- Кто прилетел? - попытался я мучительно понять.

- Ну Шолохов, Шолохов! Что, не понимаешь? Не проснулся ещё?

- Откуда ты узнала в такую рань?

- Только что из города примчалась Рита Луговая. Она, оказывается, держала связь с аэропортом - и вот ей сообщили, что самолёт прибыл на рассвете.

- Ура! Я сейчас подниму нашу братву!

- Тише! С ума сошёл! Это должно быть в секрете.

- Что за ерунда!

- Не ерунда, - быстро и таинственно зашептала Наташа. - Мы сейчас к нему поедем, но наша группа должна состоять всего из восьми-десяти человек. Так мы решили.

- Кто это - мы?

- Девочки из нашей комнаты.

- Подумаешь - генералитет нашёлся.

- Ну как ты не понимаешь! Шолохов находится сейчас на правительственной даче, в горах. Если туда заявятся сто человек, то вызовут конную милицию и нас разгонят. А восемь или десять человек - это не очень заметно. И нам легче удастся проникнуть к Шолохову и уговорить его выступить в университете. Так что разбуди, пожалуйста, одного Алика Устинова, а остальные пусть спят: они встретятся с Шолоховым в университете.

- Но Алика-то как раз и нет. Он должен приехать завтра.

- Жа-а-аль, - протянула Наташа. - Выходит, ты будешь единственным парнем в нашей девчачьей группе. Это не совсем солидно, но... но ничего не поделаешь. Собирайся быстрее, девчонки уже ждут на улице.

- Я могу разбудить кого-то другого...

- Этого ещё не хватало! Ведь все остальные ребята с журфака! Мигом растрезвонят и сорвут операцию: такой острый материальчик для газеты! В общем, одевайся быстрее, только тихо-тихо...

- Но надо же вначале умыться и позавтракать, - робко сказал я.

- И тебе полезет кусок в горло? - возмутилась Наташа. - Никто не завтракал! Собирайся быстрее, и - едем! А то Шолохова кто-то перехватит. Этого нельзя допустить!

Сложная организация - человеческое сознание и память. Вот я только что почти документально воспроизвёл диалог с Наташей, а дальше - провал. Не помню, как меня встретили на улице наши девушки-максималистки. Не помню, как сели в трамвай, а затем пересели на автобус, который по горной дороге довёз нас до правительственной дачи. Не помню, о чём говорили всю дорогу. Вероятно, я пребывал в каком-то трансе... Единственное, что врезалось в память: я несколько раз пытался заговорить с девушкой из казахского отделения филфака, хотел выяснить, как она оказалась в нашей "русской" группе, но стеснялся к ней обратиться: не знал, как её зовут. И до сих пор не знаю.

Никогда не думал, что девушки нашей группы были одарены авантюрными способностями. Но в той или иной степени эти способности проявились - в противном случае весь замысел потерпел бы крах. Жаль, конечно, что я не знаю имени девушки с казахского отделения филфака - она была достойной участницей нашей операции "Шолохов". Но считаю нужным представить в алфавитном порядке остальных участников операции - так сказать, "для истории".

Люда Абрамова - волевая, малообщительная девушка с очень сложной судьбой. После окончания университета бесследно исчезла, и я её больше не видел.

Зоя Байрамукова - по национальности карачаевка, изведавшая "прелести" депортации. После окончания университета занялась наукой, жила некоторое время в Москве. Там-то и удалось как-то встретиться с ней...

Неля Зигангирова - самоуглублённая девушка, остро переживавшая различные неурядицы, в том числе пустяковые, но внешне остававшаяся спокойной и уравновешенной. Подруги относились к ней с доверием, надеясь на советы в сердечных делах. Покончила жизнь самоубийством в Акмолинске, не успев приступить к педагогической деятельности. Оставила записку: "Не хочу плыть по течению".

Люба Иванова - самая маленькая (по росту) и самая очаровательная в наивном восприятии окружающего мира. Обосновалась в Кокчетаве, преподавала литературу и до сих пор там живёт.

Наташа Капустина - светлая душа, неугомонная комсомолка, организатор различных культ- и турпоходов, отличница учёбы, получившая "красный" диплом. Моя будущая жена.

Рита Луговая - младшекурсница, пользовавшаяся авторитетом и уважением среди надменных старшекурсников, что, согласитесь, не так уж часто бывает. Рассудительная, начитанная, умная и очень эмоциональная. Будущая жена выдающегося казахстанского учёного-историка Г.Ф.Дахшлейгера.

Нина Устинова - прирождённый педагог, впоследствии защитившая кандидатскую диссертацию, многолетняя спутница жизни Альберта Устинова, будущего партийного деятеля и писателя. Ныне живут в Москве.

И, наконец, я, Наум Шафер, достопримечательный тем, что пишу этот очерк.

... Теперь можно вернуться к развитию событий. Значит, вначале мы ехали трамваем, а потом вроде бы пересели на автобус... Или не пересели, а шли пешком в горы? Блаженное "провальное" состояние... Не исключено, что шли пешком - ведь дача находилась не в глубине гор, а, можно сказать, у основания. Так или иначе, в девять часов мы уже были на месте. Дальше всё снова проясняется, и остальное я помню до мельчайших деталей.

У неказистых ворот прогуливался милиционер. Посовещавшись, мы решили его не беспокоить, а просто взять и обследовать с четырёх сторон весь дачный забор. Первой заметила дырку маленькая Люба Иванова и с детской непосредственностью сразу же в неё и пролезла. За ней, кряхтя (не те комплекции), и остальные. Но не успели мы оклематься от собственной дерзости, как вдруг увидели перед собой невесть откуда взявшегося низкорослого молодого человека и услышали его глуховатый голос:

- Ну а дальше что вы собираетесь делать?

- А дальше... вот... хотели бы увидеть Шолохова, - нестройно и растерянно ответили мы.

- Мировая известность! - оживился молодой человек. - Я тоже хочу его увидеть, но одному как-то страшно. Давайте держаться вместе!

- Давайте, давайте! - радостно загалдели мы.

От сердца отлегло. А мы уж подумали Бог знает что... Впрочем, учитывая, что молодой человек ни на шаг от нас не отступал и внимательно прислушивался к нашим разговорам, мы заподозрили в нём кого-то из "органов", но не придали этому значения. Ну это же естественно! Дача-то правительственная, одним милиционером не обойдёшься, мало ли что может случиться...

А молодой человек от начала до конца демонстрировал нам свою кротость и готовность подчиняться: то ли это был старательно продуманный "приём", то ли... то ли наши домыслы вообще оказались вздором. Забегая вперёд, скажу, что потом он дважды сфотографировался с нами... Ребёнку же ясно, что человек из государственной службы безопасности никогда бы этого не сделал. Странно!

А разве не странно, что мы свободно разгуливали по всей даче, а потом без всяких препятствий проникли в фойе двухэтажного особняка, где стояла мёртвая тишина? Фойе было довольно скромным: посредине стол с графином воды, два-три стула, никаких украшений, какой-то пейзажик на стене... Нас заинтересовала лестница, ведущая на второй этаж. Осторожно поднялись и оказались в небольшом коридорчике с несколькими дверями справа и слева... За какой же из них скрывается титан русской прозы, с чьим именем связано наше художественное развитие?

Вероятно, мы вели себя не совсем тихо, потому что неожиданно распахнулась одна из дверей, и перед нами оказался высокий добродушный мужчина лет тридцати. Он вежливо поздоровался и спросил, кого мы ищем.

- Мы ищем Михаила Александровича Шолохова, - ответила Нина Устинова. - Хотим пригласить его на встречу со студентами и преподавателями филологического факультета.

- Ну... не уверен, согласится ли Михаил Александрович. Кроме того, вы не так-то скоро сможете увидеть его: он спит.

- Ничего, мы подождём! - наш хоровой ответ прозвучал тихо, но напористо.

Мужчина загадочно улыбнулся... Это был, как нас кто-то проинформировал (не ручаюсь за точность информации), личный секретарь Шолохова - Фёдор Фёдорович Шахмагонов, тоже писатель, автор только что вышедшего романа "Тихие Затоны" (позже я прочитал его повесть о собаке "Рыдай").

- Боюсь, что ждать придётся долго, - доверительно сказал Фёдор Фёдорович. - Ну как вам это объяснить? Дело в том, что перед вылетом состоялось прощание с друзьями... ну, маленькое застолье и прочее... В общем, Михаил Александрович вышел из самолета не совсем в форме. Ему сейчас требуется длительный отдых.

- Подождём! - уже громче заявили мы.

О, если бы душа не была связана в неразрывном единстве с телом!..

- Кушать хочется, - мечтательно сказала Люда Абрамова, когда мы, спустившись вниз, опять начали слоняться по даче. К счастью, удалось чуток позабавиться - это в какой-то степени отвлекло нас от мысли о пропавшем завтраке. Студенту ли к этому привыкать! А чтобы развлечься - действительно появился повод. Где-то после десяти прикатил радио-фургон, нашпигованный журналистами - с фотоаппаратами и микрофонами. Они тут же попробовали осадить особняк, но дорогу перегородил Шахмагонов.

- Туда нельзя, - сказал он. - Во-первых, Михаил Александрович спит, а во-вторых, он терпеть не может журналистов. Если даже и проснётся через час или два, то всё равно вас не примет.

- Как это через час или два? - возмутилась накрашенная худощавая дама в очках и с перекидной сумкой через плечо. - Нам нужно сейчас! У нас есть ещё другие ответственные задания.

- Вот и спешите их выполнить, здесь вы всё равно зря потратите время.

Отлуп, как говаривал дед Щукарь, был дан полный. А я уже сожалел, что не разбудил ребят в общежитии. Какой смысл менять "своих" журналистов на "чужих"? Но теперь появилась уверенность, что "чужие" не пролезут. Тем не менее в течение часа они продолжали суетиться, щёлкали фотоаппаратами, что-то выспрашивали у Шахмагонова и записывали в блокноты, а потом уехали. Накрашенная дама, когда тронулся фургон, успела выкрикнуть: - Ничего, мы его на съезде поймаем!

В стороне, прислонившись к дереву, грустно стоял полный широкоплечий мужчина с аппаратом в руках. Лицо его показалось знакомым, но пока я раздумывал, подойти или нет, от нашей группы отделилась Неля Зигангирова, подошла к нему, о чём-то с ним поговорила, а затем медленно вернулась назад.

- Девочки, мне его жалко, - сказала она. - Мы ведь каждый день видим его снимки в газетах. Это же Михаил Галкин, фотокор "Казахстанской правды". Он приехал вместе со всеми, но остался. Говорит, что редактор ему сказал: если, мол, вернёшься без шолоховского фото, то ищи другое место работы. Надо ему помочь. У него же каторжный труд.

Кто-то из нас пытался возразить: какой же его каторжный труд - щёлкать фотоаппаратом?

- Вы ничего не понимаете, - с предельной мягкостью ответила Неля. - Он в поте лица зарабатывает свой хлеб. Ему каждый день нужно представлять в редакцию что-то новенькое и свежее. А ведь он не молод, у него семья...

Неожиданно вмешался молодой человек, следовавший за нами по пятам: он отвёл в сторону девушку из казахского отделения филфака и по-казахски быстро с ней заговорил. Та кивала головой, искоса поглядывая на нас, а потом они вместе подошли к нам.

- Вот вы послушайте, что он говорит, - сказала девушка. И молодой человек в таком же интенсивном темпе стал объясняться с нами:

- Вы ведь будущие учителя, так? Будете распространять свет знаний, так? В школе изучают роман "Поднятая целина", так? Вот вы будете рассказывать об этом романе, а потом скажете: а я видел живого Шолохова, беседовал с ним. Ученики скажут: не может быть, хвастаете, это неправда. А вы ответите: если не верите, смотрите фотографию - вот Шолохов, а вот я... Эх, девушки! Сам Аллах послал нам фотокорреспондента. Если Шолохов нас примет, мы попросим разрешения сфотографироваться вместе. Это же память на всю жизнь! Давайте возьмём Галкина в нашу компанию. Всё-таки будут три мужчины. Это солиднее.

У Нели Зигангировой сияли глаза. Ну что можно было возразить против такой взволнованной тирады! И всё-таки Галкин, примкнувший к нам, держался на почтительном расстоянии, в отличие от молодого казаха, который по-прежнему не покидал нас ни на минуту.

... А время шло. Двенадцать часов... Час... Два часа дня... Михаил Александрович продолжал почивать...

- Да-а-а, - задумчиво протянул Галкин, проходя мимо нас и на минуту остановившись. - Он не только замечательно пишет, но и спит с замечательной силой. Таким богатырским сном может спать только автор "Тихого Дона"!

На крыльцо вышел Шахмагонов.

- Что, девочки, проголодались? Давайте-ка я вас подкормлю... - Он начал срывать с деревьев яблоки и всем раздавать. - И мыть-то их не нужно. Здесь воздух свежий, горный...

Три часа дня... Смотрю - нет Наташи Капустиной. Куда же она исчезла? Вдруг она выбегает из особняка, вся пунцовая, растерянная, прерывисто дышащая... Что случилось?

Оказывается, ей пришла в голову мысль - разбудить Шолохова. Дальше цитирую фрагмент из воспоминаний Наташи, написанных несколько десятилетий спустя:

"До сих пор с ужасом вспоминаю, как меня утром Бог спас... Наум остался внизу, а я взлетела наверх. Каким образом угадала дверь - загадка. Вошла - никого, на столе яблоки в вазе, по сторонам - кресла. Справа портьеры прикрывают вход. Раздвигаю: лежит на кровати мужчина в серых носках. Тут я очнулась. Стыд пронзил меня. Я, девушка, ворвалась в спальню мужчины! Боже мой! И опрометью бросилась вон".

Приблизительно с такой же ударной экспрессией Наташа мне это рассказала и тогда... Помню, что я попытался успокоить её безмятежным ответом:

- Причём здесь мужчина? Когда ты идёшь на приём к врачу, то он для тебя прежде всего врач, а не мужчина или женщина. Так и здесь. Разумеется, Шолохов - мужчина. Но ты ворвалась не к мужчине, а к автору "Тихого Дона".

Стараясь охладить Наташу, я сам находился во взвинченном состоянии. Время приближалось к четырём... И вдруг, сам от себя не ожидая такого, выпалил:

- Знаешь что? Давай доведём до конца начатое тобой дело. Ведь он может проспать целые сутки. Такое бывает, я читал. Попробуем вместе разбудить его. Веди, указывай дверь. Только девочкам ничего не говори.

И вот мы снова на втором этаже. Наташа подходит к заветной двери. Стараясь выглядеть в её глазах смелым и решительным, я стукнул пару раз кулаком в дверь и пробасил:

- Михаил Александрович, проснитесь!

Вслед за мной стукнула Наташа и повторила те же слова.

Вот я пишу сейчас об этом и думаю: в уме ли мы были? Господи, да не занимаюсь ли я сочинительством? Как мы могли дойти до такой наглости?.. Увы, здесь нет ни слова выдумки: перо "скрипит" чистую правду. Отличительная черта нормальных молодых людей - стремление к самостоятельности. Терпение и кротость в студенческие годы - это абсолютная аномалия. Мы были во власти самостоятельных законов, в основе которых - беззаконное проявление эмоций. А разве у эмоций могут быть какие-либо законы? Можно ли находиться в дремотном состоянии по соседству с великим? А сознаваться в своих грехах на закате жизни - это что? Позднее раскаяние? Старческая слабость? Или стремление кокетливо покрасоваться своей былой молодостью?

А ведь наш "грех" едва ли не трансформировался в элементарное хулиганство... В сороковые-пятидесятые годы был очень популярен певец Михаил Александрович, который неоднократно гастролировал в Алма-Ате... И вот, продолжая стучать в дверь, Наташа приговаривала:

- Михаил Александрович!

А я уже в состоянии нервного шока:

- Михаил Александрович!

Наташа снова:

- Михаил Александрович!

А я всё с тем же безумным упорством:

- Михаил Александрович!

Кончилось тем, что одновременно, с двух сторон, распахнулись несколько дверей, выбежали какие-то люди (вероятно, гости будущего писательского съезда), среди которых я сразу узнал маленького очкастого Елизара Мальцева и высокого, недоуменно-улыбчивого Сергея Васильева. Поэт остался стоять у раскрытой двери, а пылко возмущённый прозаик, перейдя в наступление и явно намереваясь схватить меня за шиворот, закричал:

- Да вы отдаёте себе отчёт, к кому ломитесь?!

Я перехватил на лету его руку, крепко пожал её, как при желанном знакомстве, а затем мы с Наташей ринулись вниз. Лишь потом до меня дошло, что я "сцапался" с лауреатом Сталинской премии.

... Минуло пять часов дня, пошёл шестой... На крыльцо вышел расстроенный Шахмагонов:

- Девушки, я к вам с плохой вестью. Михаил Александрович проснулся, но когда я ему доложил, что его ждут студенты и журналист, он сказал: "Всех прочь, а журналиста - в шею". У него очень плохое настроение. Поймите его и простите.

- А вы ему сказали, что мы просим всего пять минут? - из-за волнения я не узнал своего собственного охрипшего голоса. - Вы ему сказали, что ради этих несчастных пяти минут мы прождали целый восьмичасовой рабочий день?

Шахмагонов не успел мне ответить, как раздался истерический всхлип Риты Луговой - ей сделалось дурно, она была близка к обмороку, из глаз катились слёзы... Кто-то из девушек побежал в фойе за графином с водой, чтобы привести Риту в чувство. Шахмагонов скрылся.

... Говорят, что если есть семь чудес света, то рядом всегда таится какое-то восьмое чудо... Буквально через две-три минуты снова появился Шахмагонов. Он подошёл к нам быстрым шагом:

- Михаил Александрович смягчился. Он сказал: раз девочки плачут - пусть войдут. Но ни одного журналиста!

Мы двинулись к крыльцу вслед за Шахмагоновым, а семенивший то сзади, то сбоку Галкин хватал каждого из нас за руку и умоляюще-горячо шептал: "Мои милые, мои хорошие, ну уговорите его сфотографироваться вместе с вами". Когда поднялись на второй этаж, Шахмагонов решительно отделил от нашей группы Галкина:

- А вам нельзя!

Я успел шепнуть униженному корреспонденту: "Стойте здесь и не теряйте надежды", неизвестный молодой человек ободряюще стиснул его локоть (мы замыкали шествие), а дверь уже была растворена, и наши девушки гуськом, почти на цыпочках, входили в комнату...

Вначале был какой-то сумбур. Мы вместе с молодым человеком стояли сзади, до нас доносились тихие приветственные реплики девушек "Здравствуйте, Михаил Александрович!", мы понимали, что они здороваются с Шолоховым за руку, но сам-то Шолохов - где? Его не видно... Что за мистика! Наконец, дошла очередь до нас, девушки расступились... Передо мной стоял мужичонка, вроде бы ниже меня ростом, с помятым розоватым лицом, с топорщимися короткими рыжими усами, в плохо проглаженной тёмно-голубой рубашке, поверх которой был надет новенький, с иголочки, дорогой серый пиджак...

И это - автор "Тихого Дона?!

Фотографии Шолохова мне были хорошо известны, но не попадались такие, где он был бы снят во весь рост. А плод моего воображения - высокий и статный донской казак, с простым, но сократовски-мудрым лицом и магнетическим взглядом глаз...

Впрочем, и Дунаевского я когда-то представлял себе широкоплечим великаном с ослепительной улыбкой и с раздольно-звонкой льющейся речью - как и его песня "Широка страна моя родная". А он оказался маленьким, пожалуй, невзрачным, да ещё с прокуренным (хотя и выразительным) голосом...

Но дело не во мне. Вспомните, каким изображался вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин в фольклоре различных народов: богатырского телосложения, пышноволосым, с орлиным взглядом и громоподобной речью. А он был маленький, лысый и картавый... Банальное, наивное мифотворчество, отражающее вечное стремление людей добиться гармонии формы и содержания не только в художественном творчестве, но и в реальной жизни!

... А Шолохов принялся усаживать девушек в кресла, при этом указывал рукой на вазу с яблоками, угощайтесь, мол. Кресел не хватило, и писатель безапелляционно изрёк:

- А кавалеры пусть постоят.

Среди "кавалеров", помимо меня и неизвестного, были ещё Шахмагонов и Сергей Васильев. И мы простояли на ногах все пятнадцать-двадцать минут, пока шёл "приём".

По предварительной договорённости с девушками, первый "вумный" вопрос должен был задать я - как единственный парень в студенческой группе. Я и приготовил этот вопрос - в соответствии со своими музыковедческими и композиторскими наклонностями. Меня интересовала народно-песенная струя "Тихого Дона", и я хотел выяснить, как она возникла - стихийно или целенаправленно? Намеревался "с учёным видом знатока" что-то ввернуть насчёт исторических традиций и вспомнить "Тараса Бульбу" Гоголя. Хотел провести аналогию с "Думой про Опанаса" Багрицкого, где шевченковские фольклорные интонации как бы реабилитируют преступление главного героя, убившего краевого комиссара. Так вот - не в самом ли фольклорном стиле повествования таится реабилитация Григория Мелехова? Было бы также любопытно услышать (хотя бы в сжатой формулировке) мнение Шолохова об опере Ивана Дзержинского "Тихий Дон" и о степени участия дирижёра Самуила Самосуда в создании партитуры. Меня интересовало: как мог Дзержинский взяться за сочинение оперы ДО выхода в свет четвёртой книги романа? Ведь опера заканчивается тем, что Григорий Мелехов становится активным борцом за советскую власть. Значит, композитор был убеждён, что писатель именно так закончит четвёртую книгу? А Шолохов преподнёс Дзержинскому фигу. Я так и решил сказать: "Фигу! Но всё же: до чего обаятельна финальная песня Дзержинского "От края и до края!" - не зря её включил в свой репертуар Поль Робсон. Не правда ли, Михаил Александрович?.. Всё это я мысленно проговорил про себя, но вслух не сказал ни слова. Я продолжал находиться в состоянии внутреннего оцепенения - не мог опомниться от того, что увидел.

Девушки расселись. Возникла, тягостная пауза. Наташа Капустина вопросительно смотрела на меня, но я по-прежнему не мог выговорить ни слова. Надо было как-то разрядить атмосферу. И тогда Наташа взяла инициативу в свои руки:

- Михаил Александрович, а какая из двух героинь "Тихого Дона" вам самому больше нравится - Наталья или Аксинья?

"Боже! - с ужасом подумал я. - Какой примитивный женский вопрос! Неужели Наташа не могла придумать что-нибудь поумнее?".

Но, вопреки моему ожиданию, вопрос Шолохову понравился. Пожалуй, даже развеселил - появился повод для шуточек с очаровательными девушками, тягостная атмосфера рассеялась...

- Я люблю их обеих, - улыбаясь, ответил писатель. - Ведь обе они - мои создания.

Если бы Шолохов вёл разговор с девушками начала XXI века, то на этом его ответ был бы исчерпан. Но это была середина XX столетия, и наши целомудренные студентки загудели:

- Такого быть не может! Настоящий мужчина любит лишь одну женщину!

- Почему одну? Можно и двух... - имитируя недоумение, ответил писатель и при этом пожал плечами.

- Как двух? - расширила глаза изумлённая Наташа.

Неожиданно в разговор вмешался Сергей Васильев:

- Михаил Александрович не только одинаково любит двух своих героинь, но и в личной жизни любит двух женщин: свою жену и... Розу Багланову!

Грянул всеобщий хохот. У наших девушек, при всей наивной доверчивости, всё-таки не иссякло чувство юмора.

А Шолохов продолжал игру:

- Ну это же вполне естественно. То, что вы называете любовью, на самом деле есть просто определённые взаимоотношения между мужчиной и женщиной.

Тут настала тишина. Поскольку писатель заговорил с нарочитой серьёзностью, мы не знали, что подумать.

- Но если сказать правду, - продолжал Шолохов, - то из этих двух женщин мне ближе всё-таки Аксинья.

- Почему? - опять заволновалась Наташа. - Ведь именно Наталья является олицетворением женской верности!

- А что может быть скучнее женской верности? - спокойно парировал писатель. - Об этом ещё Пушкин писал. Вы ведь филологи, должны знать... Да, Наталья верная жена. Кроме того, прекрасная мать и умеет приготовить вкусный борщ. Ну и что? Вы хотите, чтобы я этим восхищался? Но я не могу восхищаться тем, что само собой разумеется в нормальной семье. А вот Аксинья - это совершенно другое. В ней есть... - и Шолохов сделал умопомрачительный жест. Он приподнял руку, быстро перебрал всеми пятью пальцами, щёлкнул, виртуозно завертел кистью, лихо подправил усы и пронзительным взглядом обвёл съёжившихся девушек.

Нет, я не в состоянии "перевести" на письменную речь этот восхитительный артистический жест! Но приблизительно он означал следующее: я люблю женщин, так сказать, с перцем, страстных и горячих, волевых и сильных, сумасшедших в любви и в бытовых поступках, женщин, не подчиняющихся никаким правилам и сокрушающих всё на своём пути при достижении цели.

Опять настала тишина. Мы заворожённо смотрели на Шолохова, не смея ни возразить, ни задать какой-либо другой вопрос... И должно было пройти много лет, чтобы, "прокручивая" в памяти прошедшее, я, наконец, осмыслил поведение писателя. Не всё, что он говорил, соответствовало его убеждениям. Главное здесь было другое: в острой и непринуждённой форме великий прозаик пытался вырвать нас из плена привычных догм, из плена аскетизма и "правильных оценок".

Паузу прервала Рита Луговая:

- Михаил Александрович, у нас к вам великая просьба... - и от волнения не договорила.

- Мы хотим вас пригласить на встречу со студентами и преподавателями филологического факультета, - подхватила Наташа.

- Ох, уж эти встречи, - вздохнул писатель, - от них не бывает никакого толка... Но таким симпатичным девушкам отказать трудно... А что, среди вас есть пишущие? Скажем, прозу или стихи?

- Вот он пишет! - указывая на меня, воскликнула Рита. Она имела в виду мою статью о М. И. Глинке, вышедшую в июньском номере журнала "Советский Казахстан" (нынешний "Простор"), но ведь Шолохов спрашивал о художественной прозе и стихах... Вот почему, густо побагровев (почувствовал, как кровь прилила к лицу), я выкрикнул:

- Неправда!

Шолохов внимательно посмотрел на меня, а потом, повернувшись к Сергею Васильеву, сказал:

- Возьми пример с этого студента, Серёжа! Посмотри, как он совестится. Тиснул в журнал какой-то стишок - и покраснел, как рак. А ты по две книжки выпускаешь в год - и хоть бы чуть-чуть порозовел. Где же твоя совесть?

Признаться, мне стало неловко за Сергея Васильева. Нам нравились его лирические стихи ("Голуби моего детства", "Умолкают вечерние птицы", "Люблю тебя, моя Россия"), хорошо знали его злые, подчас несправедливые, но всегда остроумные эпиграммы, любили его песни, в особенности на музыку Дунаевского:

Любимая, знакомая.
Зелёная, бескрайная,
Земля родная - Родина!
Привольное житьё!
Эх, сколько мною езжено,
Эх, сколько мною видано,
Эх, сколько мною пройдено -
И всё вокруг моё!

Казалось, он должен был обидеться... Но Васильев, очевидно, хорошо знал характер Шолохова. Демонстративно приняв вид провинившегося школьника, он вытянул руки по швам и по-солдатски отрапортовал: - Есть! Буду розоветь! И даже краснеть!

Мы договорились с Шолоховым о завтрашней встрече в актовом зале университета. Разумеется, о строго очерченной специфике этой встречи даже не заикнулись.

Писатель встал, давая понять, что аудиенция окончена. Но увидя, что мы мнёмся и никак не можем уйти, спросил:

- Что-нибудь ещё?

- Михаил Александрович, - сказал Шахмагонов, - там за дверью стоит корреспондент.

- Я же предупредил: корреспондента - в шею!

- Михаил Александрович, - захныкали девушки, - если он не сделает снимка, то редактор завтра уволит его с работы. Давайте сфотографируемся вместе на память!

- И это называется пять минут? - с игровым возмущением спросил Шолохов. - Ну и девушки! Сначала добивались свидания. Потом потребовали согласия на встречу в университете. Теперь поддались на крокодиловы слёзы газетчика и пристают с ножом к горлу: давайте, мол, фотографироваться. Скажите честно: это ваша последняя просьба? Или ещё что-то заготовили?

- Последняя, последняя! - хором ответили мы.

- Ну... если говорите правду, то чёрт с ним! Зовите этого проныру! - и писатель снова уселся в кресло.

Шахмагонов впустил Галкина, и... я не узнал злополучного фотографа. Куда девались его робость и кротость? Передо мной возник шалый профессионал. Несмотря на импозантность, он быстро двигался, начал деловито рассаживать студенток, бесцеремонно обращался с самим Шолоховым, как будто до этого сто раз с ним встречался:

- Михаил Александрович, приподнимитесь, пожалуйста, сдвинем чуть-чуть ваше кресло... Позвольте, я поправлю ваш пиджачок... Вот так... Теперь будет лучше.

Я мысленно стал молиться Богу, что бы Шолохов не взорвался и не выгнал нас всех вместе с этим нахалом. Но к моему величайшему изумлению, писатель в данном случае вёл себя достаточно либерально (видать, давно знал, что из себя представляет подобный фрукт - фотокорреспондент) и послушно выполнял его "указания". А Галкин вошёл в раж и не унимался. Всех рассадив и расставив, он отошёл на несколько шагов, прицелился объективом и тут же отвёл его в сторону.

- Девушка,- обратился он к Наташе, - будет чудесно, если вы положите руку на плечо Михаила Александровича. - И поймав испуганный взгляд Наташи, подошёл, взял её руку и положил на плечо Шолохову. Когда он отошёл и снова прицелился, то увидел, что Наташа сидит сложа руки на коленях.

- Девушка, я же сказал... - Галкин снова подошёл и вторично проделал ту же процедуру. Отойдя, увидел, что Наташа опять вернулась в исходное положение... Шолохов спокойно сидел и прятал в усах улыбку.

- Ну хоть обопритесь локтем на спинку кресла Михаила Александровича...