Наум Шафер. День Брусиловского

Маленькая телефонная эпопея

Выше я уже упомянул, что несколько дат я могу назвать, как мне кажется, с достоверной точностью, поскольку они были связаны со стрессовыми событиями, обусловленными катастрофическим ухудшением положения евреев в СССР. Потом, при улучшении ситуации, даты стали смещаться, тасоваться, расплываться, хотя сами по себе те или иные эпизоды запомнились ярко.

В следующий раз я должен был встретиться с Брусиловским в последний понедельник Старого года – 29 декабря. С утра я уже сидел на первой паре университетской лекции (вернее, это была обширная консультация перед зимней сессией), готовясь к тому, что после второй пары я законным образом отправлюсь к своему главному Учителю. Но в перерыве между лекциями-консультациями ко мне подбежала запыхавшаяся лаборантка:

— Немедленно в деканат! Вас срочно вызывают к телефону!

Такого ещё со мной не приключалось. В полном недоумении быстрым шагом захожу в деканат и вижу Евгения Александровича Седельникова, сидящего за столом с телефонной трубкой в руках.

— Брусиловский… – таинственным шёпотом проговорил он, передавая мне трубку.

«Ну… будет мне сейчас отлуп за мою мистификацию с Ерзаковичем!» -успел я подумать, с замиранием ожидая великое бедствие, но услышал в трубке довольно добродушный голос:

— Товарищ Шафер? Я должен перед вами извиниться. Наше свидание не может сегодня состояться. Мне необходимо отлучиться в театр, так как у них возникла какая-то проблема на репетиции первого акта моей оперы. Понимаю, что причина моего ухода из дома не очень уважительная – мой «Дударай» не столь значителен, как ваш «Печорин» («Ах, язва!» — пробежало у меня в голове), но поскольку я свою оперу, можно сказать, уже закончил, а вы — далеко еще нет, то мне надо о ней позаботиться. Извините…

— Евгений Григорьевич, о чем речь! — пылко ответил я. — Желаю вам счастливого творческого Нового года! Приду к вам в следующий понедельник — уже в Новом году…

— Нет, милейший, и это тоже не получится. Дело в том, что мне грозит скороспешная поездка в Москву, но если она даже не состоится, то меня тут ожидают разные новогодние хлопоты. Давайте уж встретимся в первый понедельник второй половины января. Вот передо мной календарик. Это будет… это будет 19 января. К. этому времени, надеюсь, вы успеете окончательно вступить в свой старческий возраст. Я не ошибаюсь? Ведь на предыдущем свидании вы изволили меня проинформировать, что в начале Нового года вам должно исполниться — какой ужас! — двадцать два.

— Да, вполне успею Евгений Григорьевич. Я к вам приду, как говорил Маяковский, «красивый, двадцатидвухлетний».

— Не мелите чепухи, — отрезал Брусиловский,- старики не бывают красивыми, тем более, если у них длинный нос, да еще крючком. А Маяковский в двадцать два был красив, потому что к этому времени успел написать «Облако в штанах». А вы ничего не успели, вот закончите «Печорина» — и сразу станете красавцем. И даже ваш еврейский нос разумно укоротится и выпрямится.

Обычно Брусиловский никогда долго не разговаривал по телефону — по крайней мере, со мной, неизменно соблюдая конкретную схему.

А тут его понесло… Да еще по деканатскому телефону…И я вдруг понял, что мой чудесный Учитель, как и Нина Суковач, раньше времени начал отмечать наступление Нового года. Догадался я об этом потому, что пару раз нечто подобное уже случалось. Приходя к нему домой, я замечал необыкновенный блеск его глаз и ощущал легкое дуновение утонченного винного запаха, когда он ко мне приближался. Евгений Григорьевич в таких случаях бывал очень говорлив, произносил длинные фразы без заметного заикания и почти не обращал внимания на очередную нотную рукопись, которую я приносил. Он шутил, рассказывал анекдоты, похлопывал меня по плечу, приговаривая: «Вот такая компедриция, дорогой Наумчик!»

И теперь, разгадав его озорное состояние при телефонном разговоре, я одновременно был глубоко тронут его деликатностью. Меня обуял веер чувств. Ну надо же: раздобыл телефонный номер деканата филологического факультета (а я, к слову, и сам его не знал, потому что никогда туда не звонил), с целью предупредить, чтобы я зря к нему не приходил, поскольку он уйдет из дома раньше назначенного времени. Как будто бы от меня что-нибудь отвалилось, если бы я постоял перед закрытой дверью и ушел не солоно хлебавши.

А Брусиловский продолжал:

— В прошлый понедельник мы увлеклись афри…(я при этом вздрогнул), то есть румынской мазуркой и совершенно забыли о «Куплетах Грушницкого», которые вы почему-то упорно именуете балладой. И никакая это не баллада. Не смейте оскорблять память Жуковского!

— Евгений Григорьевичу, я ведь вам уже говорил, что такое название предложил автор стихов Альберт Устинов…

— Чтоб я больше никогда не слышал о ваших нерадивых устиновых и щербаковых! Используйте их стихи в либретто, но само либретто напишите сами. Поймите: если они отлынивают, значит не очень увлечены темой или просто не верят в ваши возможности. А я верю. По отдельным фрагментам, которые вы сотворили, я сделал вывод, что вы хорошо ощущаете оперную драматургию в целом. Мой вывод подкреплён вашими рассуждениями о будущих эпизодах, которые пока еще не написаны. Поэтому пишите сами, пишите сами, пишите сами! Продолжать повторять? Без хорошего целенаправленного либретто вся опера рассыплется, поскольку в ней не будет развивающегося сюжета и полноценной музыкальной характеристики персонажей. Я это знаю по своему горькому опыту. Из-за некачественного либретто у меня погибли две оперы, для которых я написал, прошу прощения, довольно интересную музыку.

— Хорошо, Евгений Григорьевич,- покорно сказал я, — Если Володя Щербаков не возобновит работу, то за либретто возьмусь я сам. А пока…

— А пока принесите снова «Куплеты Грушницкого». У меня возникла новая мысль по этому поводу. В общем, жду вас девятнадцатого января. Думаю, что к этому времени решится и судьба ваших произведений, которые я рекомендовал для радиоконцерта студенческой молодежи, планируемого на февраль…. — И, немного помолчав, маэстро тихо, почти задушевно, произнёс: — А вы, оказывается, порядочный шалун. И притом довольно смелый — не побоялись разыграть старшего. Надрать бы вам уши, да беда в том, что и я, и вы, и Ерзакович — все мы Григорьевичи, то бишь Гершевичи… — и Брусиловский очень осторожно, как я понял, положил трубку.

Я шумно и радостно вздохнул: уразумел, что инцидент с «африканским краковяком» исчерпан и возврата к нему не будет. Взглянул на Седельникова — и глазам не поверил. Чаще всего его лицо бывало непроницаемым, а сейчас весь его облик выражал удивление и восторг. Наконец, взяв из моих рук трубку, он сказал:

— Я знаю, что вы каждый понедельник убегаете к Брусиловскому, сам способствую этому и прикрываю вас, но не мог предположить, что вы в таких дружеских отношениях с ним…

— Помилуйте, Евгений Александрович, откуда вы взяли? — возразил я. — Просто беру у него уроки композиции.

— Вы говорите неправду, Шафер. Меня не проведешь. Я не только лингвист, но и психолог. Если бы вы просто брали уроки, то ваш разговор продолжался бы от силы две-три минуты. А тут не тот масштаб: вы проговорили целых двадцать минут.

Признаться, я порядочно растерялся.

— Так вы полагаете,- с радостным волнением отреагировал я,- что такая длительность разговора обозначает… обозначает, что Брусиловский относится ко мне… ко мне…

— Вне сомнения! Стал бы он швыряться словами перед каждым учеником… Я понял характер разговора по репликам, которые вы произносили. Вам чертовски повезло! Цените это! Поздравляю вас! – И Седельников поднялся из-за стола и торжественно пожал мне руку.