Книги и работы

Наум Шафер. Еврейская судьба Исаака Дунаевского.

"... меня лечат пахикарпином (горький, как еврейская судьба)..."

Исаак Дунаевский.
Из письма к Лидии Неймарк.

Русский еврей - историческая данность. Это тип психологии, ветвь русской интеллигенции в одном из более бескорыстных ее вариантов. И искренние руситы, и почвенники не могут оскорбить русско-еврейского интеллигента своим неприятием, они тем показывают только низкий уровень своего мышления и неверие в бескорыстие (грубость ума, мещанскую подозрительность). Ибо в том, чтобы быть русским евреем, корысти нет!

Давид Самойлов.
Из книги "Памятные записки".

Его оптимизм происходил от огромной силы таланта, причем таланта разностороннего...

Эфраим Севела о мальчике Берэлэ Маца
"Легенды Инвалидной улицы".

Посмертной славе Исаака Дунаевского в начале "перестройки" трудно было позавидовать: его имя попало под перекрестный обстрел "левых" и "правых". Крайне "левые" не могли простить композитору силу воздействия на массы его радостных песен, созданных в годы сталинских репрессий, ну а крайне "правые" (среди которых было немало доблестных борцов с "инородцами") не могли примириться с его ослепительным вторжением в русскую песенную культуру. В общем, прижизненное испытание разрозненной критикой обернулось после смерти дружным шельмованием.

Когда-то Дунаевского почтила своим вниманием прохановская газета "День". Автор, пожелавший остаться неизвестным интеллигентом, написал буквально следующее: "Отличились на ниве культурного грабежа Исаак Дунаевский и Матвей Блантер, чьи песни "Каховка" и "Партизан Железняк" не только схожи между собой, но и чрезвычайно напоминают "Песню 12-го белгородского уланского полка", а еще больше - общеизвестную балладу "Умер бедняга..."*. Безвестный автор не сумел как следует завязать интригу: он забыл третьего еврея - Виктора Белого, который сочинил своего знаменитого "Орленка" тоже под влиянием "Каховки" Дунаевского. Причем сходства здесь гораздо больше: я хорошо помню времена, когда на праздничных демонстрациях люди стихийно запевали "Орленок, орленок, взлети выше солнца" и неизменно сбивались на "Каховка, Каховка, родная винтовка", беспечно становясь жертвами слухового обмана.

Дело, однако, в другом. Те качества Дунаевского, которые серьёзные музыковеды когда-то превозносили, - его фантастическое умение с глинкинским блеском обобщать и виртуозно переплавлять бытовые интонации, создавая при этом совершенно новое стилевое направление в музыке, - стали считаться "грабежом". Впрочем, не будем предъявлять особых требований к газетчику, которому не подвластны тайны композиторства и который не понимает разницы между "переплавкой" и плагиатом. Если бы Глинка был евреем, наш газетчик наверняка обвинил бы его в краже двух русских народных песен для симфонической пьесы "Камаринская". Гораздо хуже, когда в подобном ключе начинает рассуждать радикальный профессионал Юрий Елагин, чья книга "Укрощение искусств" приобрела известность за рубежом. Журнал "Огонёк", перепечатавший большие фрагменты книги, проявил мудрость, отвергнув главу о Дунаевском - лживую от первого до последнего слова...

Но возвращаюсь к "Каховке", одной из самых чистых и романтических песен Дунаевского, которую он написал на стихи Михаила Светлова для кинофильма "Три товарища". В романе Василия Аксёнова "Остров Крым" есть эпизод, который меня глубоко поразил. Старый эмигрант Арсений Николаевич Лучников, обосновавшись в Сюрю-Кая, где построил себе дом, снисходительно слушает пластинки с советскими песнями, которые привёз его сын из Москвы. И вдруг - под наплывом открытых человеческих чувств - вскакивает:

Гремела атака, и пули звенели,
И ровно строчил пулемёт...
И девушка наша проходит в шинели,
Горящей Каховкой идёт...

Он слушает песню несколько раз, потом некоторое время молчит и, наконец, высказывается: "Стихи, сказать по чести, не вполне грамотные, но, как ни странно, эта комсомольская романтика напоминает мне собственную юность и наш юнкерский батальон. Ведь я дрался в этой самой Каховке... И девушка наша Верочка, княжна Волконская, шла в шинели... по горящей Каховке..."

Любопытно окончание этой истории. Лучников под воздействием нахлынувших воспоминаний делает магнитную запись песни и посылает её русским эмигрантам в Париж. Оттуда пришли восторженные отзывы. "Тогда и назвал старый Лучников свой новый дом на Сюрю-Кая "Каховкой", - досказывает эту необыкновенную историю писатель.

Хотел ли этого Василий Аксёнов или не хотел, но в романе "Остров Крым" он мимоходом, с подкупающей непосредственностью, идеально запечатлел самое драгоценное свойство музыки Исаака Осиповича Дунаевского - её всечеловеческий, бесклассовый характер. Музыка "привязана" к определённому словесному тексту, но она разрывает его границы: и вот "девушка наша", юная большевичка, трансформируется в своего антипода - юную княжну, - и между ними нет разницы. "Лучников-младший, - сообщает Аксёнов, - конечно же, с удовольствием подарил отцу пластинку: ещё один шаг к Идее Общей Судьбы, которую он проповедовал"*.

Идея Общей Судьбы! Не этим ли гуманистическим пафосом музыка Дунаевского привлекла к себе Михаила Булгакова? И не потому ли в 30-е годы музыка из кинофильма "Весёлые ребята" распространилась по всему свету, создав Дунаевскому славу "московского Штрауса"? А Фёдор Иванович Шаляпин! Когда за год до смерти ему удалось посмотреть фильм "Цирк" и услышать "Широка страна моя родная", он восхищённо воскликнул: "Вот эта песня - по мне!"

И вот я думаю: если бы Шаляпин успел включить "Песню о Родине" в свой репертуар, - охладил ли бы он горячие головы современных ниспровергателей лучшей мелодии двадцатого века? Защитил ли бы он музыкальный памятник от вандализма? А ведь известный теоретик уже договорился, что если фразу "Где так вольно дышит человек" представить в миноре, то "на первый план выступит мимика и жестикуляция страдальца-развлекателя, будоражащего нервы публики историей о роковой женщине и влюблённом самоубийце"*.

Ларчик открывается просто. Мы находимся во власти словесных текстов, которые "провоцируют" наше раздражение против невинной музыки. Мы забываем, что к музыкальному творению нельзя подходить с "бардовскими мерками", ибо если в бардовской песне главенствует текст, то в профессиональной песне - музыка. Не стихами же Лебедева-Кумача прельстился Шаляпин! А имя Дунаевского чаще всего связывается как раз с этим поэтом... И никто не знает, что композитор не писал музыку на его стихи. Дело обстояло совсем наоборот: Лебедев-Кумач писал тексты на уже готовую музыку Дунаевского. Именно таким образом появились знаменитые песни из фильмов "Весёлые ребята", "Цирк", "Вратарь", "Дети капитана Гранта", "Волга-Волга"... Спешу оговориться, что, приводя эти факты, я вовсе не пытаюсь присоединиться к тем, кто сегодня недобрым словом поминает Василия Ивановича Лебедева-Кумача. Я просто хотел оттенить творческую независимость Дунаевского, и больше ничего.

Но от режима-то он был зависим или нет? В чём источник оптимизма Дунаевского? Неужели он верил Сталину? Неужели он мог всерьёз увлечься такими химерами, как идеи социалистического строительства? В определённой степени - да. Иначе он не сочинил бы "Марша энтузиастов", в котором нет ни одной фальшивой ноты. Но чудовищные репрессии - неужели он о них ничего не знал? Знал, хотя, как и многие другие, не представлял себе истинных масштабов. Так как же он мог?..

Дунаевский - прежде всего романтик. Именно в романтизме композитора выражены пленительные качества его творческой личности: неистощимый мелодический дар, полетная устремленность в будущее, заразительная радость восприятия нового мира и глубокий лиризм, подчас окрашенный светлой грустью. Блестящий профессионализм Дунаевского, его новаторские преобразования в области оперетты, киномузыки, джаза, его изумительные достижения в песенном жанре оказались настолько значительными, что образовали совершенно новое направление в отечественной "легкой" музыке. Выражая духовное богатство народа и отражая многообразие его чувств в бурливом историческом потоке, Дунаевский поднял бытовую музыку России на небывалую идейно-художественную высоту. Среди зарубежных мастеров массовой музыки до сих пор нет равноценного народного композитора.

Три главных неоскудевающих источника воодушевляли композитора: народная песня, произведения классиков и бытовая музыка. Именно поэтому так важны песенные "речения" народов бывшего СССР, нашедшие отражение в музыке Дунаевского, а с другой стороны, следует учесть основной творческий принцип композитора: создавать "легкий" жанр серьезными средствами, учась по партитурам классиков. Вот почему невозможно обойти проблему, которая для Дунаевского была ключевой: проблему подступа к оперному творчеству. Тем более, что большинству композиторов-песенников такие "подступы" были просто не под силу.

Дунаевский интересен не только тем, что он делал, но и как он это делал. Его музыка не просто вошла в историю советской культуры, но по-прежнему находится в действующем фонде нашего искусства, пережив советскую власть и сохранив свою свежесть... Но здесь возникает парадоксальная ситуация: в наш быт постоянно (пусть не столь часто, как прежде) вторгается Дунаевский, и в то же время все то, что звучит, - это не совсем Дунаевский. Переозвучиваются фильмы с его музыкой, перекраиваются либретто его оперетт, модернизируются песни, переаранжируются блестящие партитуры его оркестровых сочинений. За последние три десятилетия музыка Дунаевского подверглась такому количеству обработок, что подлинный лик композитора с трудом просвечивает сквозь толщу различных наслоений или окончательно расплывается в потоке всевозможных упрощений под общий стандарт. И как отрадно отметить, что еще есть дирижеры с тонким образным мышлением (например, Владимир Кожухарь или Павел Сорокин), которые противостоят общему поветрию и исполняют музыку Дунаевского так, как этого хотел сам автор.

После падения советской власти острее, чем прежде, возникла необходимость по-настоящему оценить не только художественное, но и идейно-нравственное значение музыки Дунаевского. И тут, естественно, снова возникнет вопрос: как же он мог? Как он мог в период жесточайших репрессий создавать брызжущую весельем музыку?

Частично ответ содержится в неопубликованном выступлении Дунаевского периода войны с гитлеровской Германией:

"Сегодня мы - певцы, танцоры, музыканты. И пусть же сегодня каждая наша песня и пляска, все наше умение будет поставлено на вдохновенную службу нашей героической Родине! Пусть наше искусство зажигает сердца людей, закаляет их волю, дает им радость и отдохновение. Враг, напавший на нашу землю, будет разбит!"*

И вот здесь мы - на подходе к самому главному. Обратимся к одному событию - формально побочному, но весьма существенному.

Сразу же после войны, в 1946 году, Соломон Михайлович Михоэлс поставил в Еврейском театре жизнерадостный спектакль "Фрейлахс". Казалось бы, что, потрясённый трагедией еврейского народа, который потерял шесть миллионов своих сыновей и дочерей, Михоэлс поставит совсем иной спектакль - нечто вроде реквиема. Но нет. Ему нужен был противовес. Ему нужно было напомнить о силе духа народа, который выжил благодаря своему вековечному оптимизму. В стране медленно, но верно возрождался антисемитизм, а на сцене буйствовал весёлый карнавал, и не было конца свадебным песням и танцам... Искусствовед Ю. Дмитриев вспоминает, что, когда он с Г. Бояджиевым зашёл за кулисы, чтобы выразить восторг, Михоэлс сказал: "Что бы ни происходило, еврейский народ бессмертен, потому что он верит в жизнь, в её радости. И этим он близок русскому народу..."**

В словах Михоэлса - разгадка творческой тайны Дунаевского. Его природный еврейский оптимизм, замешанный на русской культуре, породил жизнеутверждающую музыку, которая в самые мрачные времена дарила людям Надежду. Дунаевский прославлял не режим, а жизнь. Он беспредельно любил её, верил в неё и всеми силами пытался внушить эту веру тем, кто стоял на краю пропасти. Своему духовному максимализму композитор остался верен до самого конца... Утром 25 июля 1955 года, за час до смерти, он слабеющей рукой успел дописать (но не отправить) письмо девушке, которая разочаровалась в жизни: "Как же можно считать и думать, что в Вашем возрасте может угаснуть интерес к жизни? <...> Учтите Ваши ошибки, но только точно определите, в чём они. И, главное, не считайте ошибками самые обыкновенные стенки и препятствия, стоящие перед человеком на пути к душевному и физическому удовлетворению. Всё закономерно!"*

Говоря о непрекращающейся еврейской эмиграции из СССР, канадский публицист Илья Герол предрёк невесёлое будущее русской культуре: "Когда-нибудь и здесь тоже придёт время печальной ретроспективной выставки - вроде тех, что прошли сейчас с успехом в Польше и Германии: "Польская культура и евреи", "Вклад евреев в расцвет немецкой мысли" и так далее. Вспомним о Мандельштаме, Пастернаке, Галиче, Дунаевском, Ойстрахе, Когане, Бродском - перечень таких русских не по крови будет весьма долгим..."**

Как они не похожи друг на друга, эти "русские не по крови"! Но объединяют их общая опасность и постоянная борьба за выживание в условиях тоталитарного режима, сдобренного антисемитизмом. О трагической участи Мандельштама, о драматической судьбе Пастернака, Галича, Бродского вряд ли стоит говорить - это известно всем. Но имеет смысл напомнить, что и Давид Ойстрах, и Леонид Коган лишь внешне, в узко житейском плане, казались благополучными и преуспевающими. О том, что им пришлось вытерпеть от административной системы в лице Госконцерта, об их вынужденных мучительных компромиссах с собственной совестью ещё будут написаны статьи и книги.

То же можно сказать о Дунаевском. Ошибаются те, которые считают, что творческий путь композитора был устлан розами. Всего лишь пять лет - с 1935-го по 40-ой годы - он был защищен от козней проходимцев и завистников: Сталин нуждался в его гениальных мелодиях для пропаганды "красот" социализма и камуфляжа государственных преступлений. Кстати, весьма симптоматично, что из огромного количества русских композиторов-евреев канадский публицист назвал лишь одного Дунаевского: этим самым он подчеркнул его несомненное лидерство среди собратьев по крови. Но Дунаевский был, так сказать, "двойным лидером". Эстетически и классически образованный, он занимал первое место в советской "легкой" музыке вообще: и как зачинатель нового направления, и как культурнейший, технически оснащенный профессионал, который никогда не потрафлял слушателям, а, наоборот, развивал в них подлинный эстетический вкус - вспомним, например, его увертюру к кинофильму "Дети капитана Гранта" или блистательные номера из оперетт "Золотая долина", "Дороги к счастью", "Вольный ветер", "Белая акация". О безусловном лидерстве Дунаевского рискнул сказать в лицо Жданову Т.Н. Хренников, причем именно тогда, когда началась борьба с "космополитами" и кольцо вокруг композитора сжималось все больше и больше: "Я говорю о блестящих представителях нашего песенного жанра, о первом композиторе, который приблизил советскую музыку к народу, я говорю об Исааке Дунаевском..."*

Об авторе.

Шафер Наум Григорьевич (композиторский псевдоним Нами ГИТИН) - род. в 1931 г. в Кишиневе. Окончил Казахский государственный университет им. СМ. Кирова в 1955г. и защитил кандидатскую диссертацию по прозе Бруно Ясенского.

Обладатель уникальной коллекции грампластинок, на основе которой создал музей "Дом Шафера" в г. Павлодаре (Казахстан).

В настоящее время - профессор кафедры русской и зарубежной литературы Павлодарского государственного университета.

Автор семи книг и более 400 научных и научно-популярных публикаций, посвященных проблемам культуры и искусства. Центральное место в творчестве Н.Г. Шафера занимают его исследования творчества М.А. Булгакова и И.О. Дунаевского.

Опубликовано: "Корни". Общественно-публицистический и культурно-просветительский журнал еврейских общин России, Украины и других стран СНГ. №26 (апрель-июнь 2005 г.). Москва - Киев. Адрес журнала в Интернет: www.shorashim.narod.ru