Н.Шафер. Второй филфак.

Фрагмент мемуарной повести "День Брусиловского"

- Тоня, сегодня у меня "День Брусиловского", будь добра, не отмечай меня в своём журнале! - с такой просьбой я неоднократно обращался к старосте студенческой группы Тоне Сергеевой, когда учился в КазГУ на филологическом факультете.

Да, был такой день в моей жизни. Длился он почти полтора года - один раз в неделю, по понедельникам, с двенадцати до часу дня. Были, конечно, и пропуски - в летние и зимние каникулы. Да и "накладки" случались: Евгения Григорьевича вдруг срочно, не по графику, вызывали в консерваторию. Или на неделю-другую он отлучался в Москву: то на какой-нибудь композиторский пленум, то на физкультурный парад, где звучала его музыка. Но такой день был. И хотя продолжительность его равнялась всего одному часу, он выбивал меня из нормального состояния на целые сутки: с утра я находился под угрозой беспощадных акций со стороны декана, ибо уходил с занятий после первой же пары, а вторую половину дня, отрешившись от мира, пытался осмыслить, где нахожусь: на высокой горе или в глубокой яме.

Так или иначе - "День Брусиловского" превратился в высшую форму моего бытия. И если в течение полутора лет я вёл бы дневник наших бесед, то смог бы сейчас издать толстую книгу наподобие "Разговоров с Гёте" Эккермана (не прими, читатель, эти слова за кокетливое бахвальство).

Печально, что вынужден ограничиться скромной мемуарной повестью, ибо за полвека многое забылось. Но я извлёк хороший урок из своей оплошности. Впоследствии стал тщательно фиксировать (сразу же, по горячим следам) впечатления от встреч с выдающимися людьми, которые воспринимались мною как олицетворение Высшего Духа - пусть подчас и с определённым социально-классовым уклоном. Так, например, благодаря дневниковым записям мне недавно удалось реконструировать две встречи с Михаилом Александровичем Шолоховым, сохранив при этом все побочные детали. Что же касается Брусиловского, то от встреч с ним у меня сохранились лишь одна его почтовая открытка да три листочка с надиктованными замечаниями по поводу огрехов в моих музыкальных сочинениях. Тем не менее, насколько это в моих силах, постараюсь воспроизвести то, что сохранила память, и в первую очередь - строгую компетентную критику по моему адресу.

 

Всё началось с апреля 1951 года. Я уже заканчивал первый курс... Незадолго до майских праздников состоялась творческая встреча Габита Мусрепова со студентами казахского отделения филологического факультета. А русское отделение подготовило небольшой концерт, и писателя уговорили остаться. Среди прочих номеров прозвучали две мои вещи ("Концертный марш" и "Вечерний вальс"), которые исполнил на аккордеоне Саша Белоцерковский, бывший фронтовик и будущий корреспондент "Казахстанской правды". Потом писателя снова окружила группа студентов, и один из них, по прозвищу "узбек Кенжебек" (никто его по-иному не называл), отделившись от других, подбежал ко мне, хлопнул по плечу и импульсивно выпалил:

- Ну, Чайковский, держись! Мусрепову понравилась твоя музыка. Он спрашивал про тебя, а я рассказал. Ты знаешь, что Габит-ага сказал? Надо, говорит, этому парню пойти к Брусиловскому, могу помочь познакомиться.

Я был ошарашен. Неожиданно раскрылся мой затаённый план, о котором я и думать боялся. Познакомиться с Брусиловским! Но нет, пока ещё рано... Страшно! Вот сочиню что-нибудь такое, более богатенькое по фактуре, и тогда уж... Тогда уж рискну!

Если бы я знал, что напрасно потеряю целый год... Сколько нотных листов я измарал совершенно зря! Ведь в конечном итоге Брусиловского привлёк прежде всего "Вечерний вальс", который и стал моей визитной карточкой для знакомства. А произошло это так.

Где-то весной 1952 года, уже к концу второго курса, в концертном зале Казахской государственной филармонии имени Джамбула (она тогда располагалась в неприхотливом скромном здании на Пушкинской улице) проходил смотр художественной самодеятельности всех вузов столицы. Помимо студентов КазГУ, там выступали ещё самодеятельные коллективы КазПИ, ЖенПИ, Института иностранных языков, Горного института. Медицинского института и... Других уже не вспомню. Вначале регламент был неограничен, каждое учебное заведение выкладывалось сполна. Но для итогового концерта отбор музыкальных и литературных произведений, танцевальных номеров оказался довольно жёстким: не более 5-6 выступлений из каждого учебного заведения. Я был бесконечно счастлив, что при таком строгом отборе мой "Вечерний вальс" проскочил на итоговый концерт. Конечно, тут большую роль сыграло то обстоятельство, что композиторство во внемузыкальном вузе было тогда редчайшим явлением, и подобных студентов надо было поощрять. И в самом деле: на весь огромный университет числилось всего три сочинителя музыки - Лёва Шульц (журфак), Володя Миркин (физмат) и я, грешный (филфак). Остальные писали стихи, прозу, пели, играли, танцевали, занимались живописью... Дня за два до заключительного концерта ко мне подошёл музыкальный руководитель нашего студенческого ансамбля Владимир Леонидович Мельцанский, хормейстер и исполнитель второстепенных теноровых партий в спектаклях театра оперы и балета имени Абая (почему-то больше всего мне запомнилась его роль Гонца в опере Верди "Аида" - уж очень эффектно он падал к подножию трона, на котором восседал В. Харитонов, изображавший египетского фараона). Виновато откашлявшись, Мельцанский сказал:

- Не обижайтесь, пожалуйста, Наум, но мы репетируем сейчас "Вечерний вальс" без Гали Хорт. Она, конечно, прекрасно его поёт, и вы это знаете. И впредь будет продолжать петь. Но не на заключительном концерте. Поймите: вы прежде всего - композитор, а не поэт, и текст здесь может помешать. Доверьтесь моему опыту: пусть вальс прозвучит просто как инструментальная пьеса - баян, домбры, балалайки, гитары... Лидер - скрипка.

- Так это же прекрасно! - вырвалось у меня. - Я очень люблю слушать свою музыку в чистом виде!

- Ну и гора с плеч! - обрадовался Владимир Леонидович. - А я-то думал, что вы обидитесь... Правда, получается накладочка: два вальса подряд. Ведь перед "Вечерним" мы играем "Амурские волны" Кюсса. Так обычно не делается. Ну - авось сойдёт...

Не буду описывать ход концерта, тем более что плохо слушал: ну читали стихи, ну пели, ну танцевали - обычная "сборная солянка" на подобных смотрах... Если честно, то я был во власти эгоистического творческого самолюбия: нетерпеливо ждал очереди "Вечернего вальса" и трепетал от сознания, что среди членов жюри сидел Евгений Григорьевич Брусиловский. Вероятно, он и возглавлял это самое жюри - на правах бывшего художественного руководителя филармонии. Возмутительная обязаловка! Тогда это воспринималось вполне нормально, а сегодня я ужасаюсь: великий композитор, вместо того чтобы сидеть в своём рабочем кабинете и сочинять музыку, вынужден был губить драгоценное невозвратимое время на различных дилетантских представлениях, чтобы "выявлять таланты".

"Вечерний вальс" я слушал в невменяемом состоянии - даже не могу припомнить были ли аплодисменты. Какие коллективы выступали потом и что они исполняли - меня уже совершенно не интересовало. Было ощущение тоски и стыда. Не знаю почему, но мне показалось, что я позорно провалился вместе со своим опусом. Ведь не было грома оваций, и весь зал не поднялся, и никто не кричал: "Браво!".

Но самое значительное произошло потом. После концерта плотное кольцо студентов окружило столики, за которыми сидели члены жюри. Каким-то образом я оказался прижатым к спинке стула Брусиловского. А Мельцанский уже сидел с ним рядом, заняв чьё-то освободившееся место. В качестве старого знакомого Владимир Леонидович, не дожидаясь решения жюри, расспрашивал Евгения Григорьевича о его впечатлении.

- Кроме шуток, - негромко отвечал, чуть спотыкаясь на отдельных словах, композитор, - я говорю совершенно серьёзно... Из шести ваших номеров мне больше всего понравились два старинных вальса, которые вы исполнили друг за другом. Признаться, эти "Амурские волны" мне уже порядочно надоели, их затрепали все духовые оркестры, опошлили, обесценили. А у вас вальс прозвучал необычно свежо, вы сумели раскрыть красоту его эмоций - может быть потому, что сыграли его не просто как старинный, а как народный вальс. К тому же вас следует похвалить за стремление найти что-то интересное из давно забытого. Я имею в виду второй вальс - никогда его прежде не слышал. Вас не подвёл музыкальный вкус: из громадного количества однотипных стандартов вы сумели найти что- то интонационно-естественное и выразительное...

Мельцанский, встрепенувшись, тут же попытался ответить, но...

- Евгений Григорьевич! - воскликнул я не своим голосом, удивившись собственной смелости. - Этот вальс сочинил я! Пять лет назад! Когда был ещё школьником и перешёл в восьмой класс!

Брусиловский медленно полуобернулся ко мне - до сих пор помню его скептически скривившиеся губы и едкую иронию в глазах.

- Молодой человек, почему вы так скромничаете? - с изумительным недоумением проговорил он. - Ведь "Амурские волны" сочинили тоже вы! К чему же прибедняться?

Глаза мои мгновенно наполнились слезами... Не поверил!!!

И всё же я успел заметить, как ирония сменилась у Брусиловского смутной растерянностью (он увидел мои слёзы), а Мельцанский стал усердно нашёптывать ему что-то на ухо... Композитор принялся рассеянно перебирать бумаги на столе. К нему наклонился сухопарый, мрачноватый мужчина с повреждённым глазом (позже я узнал, что это был известный композитор Ахмет Жубанов) и тоже что-то тихо промолвил.

- Да, вы правы, - сказал Брусиловский и, обратившись к девушке, присевшей рядом с Мельцанским, попросил: - Будьте добры, Светлана, напишите на каком-то клочке мой адрес для товарища... товарища...

- Шафера, - подсказал Мельцанский.

- Для товарища Шафера, - повторил Брусиловский.

Через минуту девушка с очаровательной белозубой улыбкой вручила мне клочок бумаги (он чудом сохранился в моём личном архиве), на котором было написано:

Шевченко, 44,
корпус № 2,
кв. №15,
Брусиловский
Евгений Григорьевич.

- Вот по этому адресу, - сказал композитор, - пришлите ещё пару вещей. Мне будет интересно узнать, как они соотносятся с вашим "Вечерним вальсом". А потом, если понадобится, мы с вами поговорим особо.

Помнится, что я обрадовался не столько адресу, сколько пронизывающему местоимению в реплике Брусиловского. С вашим! С вашим "Вечерним вальсом"! Поверил!!! Милый Владимир Леонидович, спасибо за стремительную помощь!

Так что же дальше? Вы думаете, что на другой день я сразу же отправил в конверте свои ноты? Как бы не так... На меня навалилось чувство длительного страха: боялся разочаровать Евгения Григорьевича. Ведь успех следует закрепить. Если уж посылать, то только такое, что превысило бы "Вечерний вальс" или, на худой конец, не ниже по уровню. А есть ли у меня такие вещи? О фрагментах из оперы "Печорин", которую мы задумали с поэтом и художником Владимиром Щербаковым (он взялся писать либретто), не могло быть и речи: Брусиловский воспринял бы это как своеобразную хлестаковщину самовлюблённого дилетанта. Что-нибудь из лихих песен типа "Что мне, молодцу, нужда", которые очень нравились усатому университетскому сторожу Донату Евтихиевичу? Смешно! Может быть, "Концертный марш", на который обратил внимание Габит Мусрепов? Надо подумать... А вообще - лучше сочинить что-то новое, умное, уже специально с расчётом на Брусиловского. Это должно быть нечто среднее между "серьёзным" и "лёгким" жанром... И я задумал маленький цикл пьес для скрипки и фортепиано под общим названием "Три старинные итальянские картинки". Воспламенившись, дал волю фантазии. Придумал программу. Первая миниатюра - "Уличный скрипач" (нищий скрипач вспоминает свои молодые годы, когда он соперничал с самим Паганини). Вторая - "Пред ликом Мадонны" (что-то умилённо-возвышенное по мелодии, типа "Аве Мария", но ироничное по содержанию). И третья - "Цыганы на паперти" (темпераментная и, откровенно говоря, кощунственная пляска у входа в храм). Все три эпизода объединялись при помощи образа некой молодой синьоры, которая в начале должна была подать милостыню нищему скрипачу, затем войти в храм и исповедаться пред ликом Мадонны, а потом вместе с цыганами закружиться в огневой пляске прямо на паперти. Получилось чёрт знает что, но я был в восторге от своего замысла: вот уж удивлю Брусиловского!

Попросил Володю Щербакова, своего постоянного соавтора, сочинить стихи на задуманный сюжет. Володя наотрез отказался, сославшись на то, что нас обвинят в космополитизме и исключат из университета.

- И это говоришь ты, который не побоялся создать крамольный текст для "Романса Печорина"! - возмутился я.

- За "Романс Печорина" нас могут обвинить в пессимизме, это не смертельно, - спокойно ответил он. - А если нам пришьют космополитизм, то... то я уже сказал, чем это может кончиться.

- Тогда я обращусь за помощью к Алику Устинову!

- Не горячись. Ты ведь задумал этот цикл в двух вариантах: скрипичном и вокальном. Вот и начинай работать над первым вариантом...

Что оставалось делать? Я приступил к работе... Кстати, в студенческие годы я очень интенсивно осваивал скрипку и не расставался с ней более пяти лет, храня её уникальным способом (заворачивал в старую мамину юбку, поскольку ни в одном магазине не продавались футляры). Каждый очередной экзерсис показывал Володе, который в это время увлечённо трудился над моим живописным портретом. И чем активней он хвалил музыку, тем упорней отказывался писать стихи, ссылаясь на то, что ему трудно раздваиваться. Наконец, терпение моё лопнуло, и текст кое-как настрочил я сам. К концу сентября оба варианта - скрипичный и вокальный - были готовы. И тут здравый смысл мне подсказал, что если я пошлю Брусиловскому только этот цикл, то он получит очень уж однобокое представление о моём творчестве. Надо добавить что-то из своих старых песен и романсов... Да, но ведь композитор просил лишь "пару вещей"... Значит, нельзя обременять его большим количеством опусов, это было бы нахальством. Но, с другой стороны, "пара вещей" - понятие растяжимое. Можно рискнуть послать три или даже четыре вещи. Главное, чтобы они были разностильными. В общем, из "итальянского" цикла я взял только вторую миниатюру - "Пред ликом Мадонны" (закамуфлировав её в скрипичной редакции как "Лирическую песенку"), добавил песню в русском народном стиле "Отпусти меня, родная" (стихи Н. Некрасова), романс "Душа моя мрачна" (из "Еврейских мелодий" Байрона в переводе М. Лермонтова, с приложением великолепного текста на идиш С.Росина) и "Студенческий вальс" (стихи В. Щербакова). Получился ядрёный интернационал. Полагая, что Евгений Григорьевич за эти полгода мог меня забыть, приложил письмо, в котором заново разъяснил, кто я такой и чего хочу. Отправил по почте пакет и стал ждать.

Психологические странички моей жизни периода ожидания нет смысла обнародовать. Скажу лишь, что они были похожи на китайские иероглифы, и я сам не мог понять, что со мной происходит. Мысленно представлял себе, каков будет ответ. Нечто вроде: "Получил вашу муру и должен вам сказать, что вы...". Или в лучшем случае: "Получил ваши упражнения...". И уж совсем в идеальном варианте: "Получил ваши ноты...".

В то время мы с Володей Щербаковым снимали квартиру в домике на 14-й линии, где жила моя тётя, посвящённая во все мои дела... И вот настал, наконец, день, когда, возвратившись с университетских лекций, я увидел раскрасневшуюся тётю Анюту, которая размахивала почтовой открыткой и буквально вопила:

- Брусиловский тебе всё-таки ответил!!!

Привожу текст этой открытки, которая более полувека хранится в моём домашнем архиве, полностью сохраняя авторский стиль и орфографию:

"Алма-Ата. 7 октября 1952 г.

Уважаемый тов. Шафер!

Письмо Ваше я получил и обсудил его с товарищами. Я думаю, что Вам следовало-бы позвонить ко мне, для того, что-бы мы могли договориться о том, когда и где мы могли-бы поговорить, а также я мог-бы вернуть Вам присланные Вами, Ваши произведения. Мой телефон 81-75. Звонить в любой день от 12 до 1 часу дня.

Брусиловский".

Это теперь я вижу, что текст написан наспех и что, подобно Дунаевскому, Брусиловский частицу "бы" присоединял к предыдущему слову при помощи дефиса... А тогда я стал прыгать чуть ли не до потолка, беспрерывно повторяя: "Ваши произведения! Ваши произведения! Обсудил с товарищами! Обсудил с товарищами!".

О том, кто были эти "товарищи", я узнал лишь десять лет спустя, в начале 60-х... Варвара Павловна Дернова, импульсивный музыковед и просветитель, специалист по Скрябину и Затаевичу, задумала создать при нашем филфаке нечто вроде "университета музыкальной культуры", привлекла к этому делу Ахмета Куановича Жубанова и представила ему меня в качестве аспиранта КазГУ, который будет организовывать слушателей и даже сам иногда читать лекции (я потом действительно прочитал лекцию о Моцарте с применением грамзаписи и с участием "живых" исполнителей - студентов консерватории).

- Да знаю я этого лектора, - угрюмо буркнул Жубанов при знакомстве. А несколько дней спустя, когда мы вместе собрались, чтобы уточнить план будущих лекций (помню, что Варвара Павловна выбрала себе тему, связанную с музыкальными формами), Ахмет Куанович мне рассказал:

- Ваши произведения Брусиловский показал мне и Борису Григорьевичу Ерзаковичу. Он советовался с нами... Мы пришли к выводу, что вам нужно бросить филфак и подготовиться к поступлению в консерваторию. А вы... Вы подвели Евгения Григорьевича, позорно сбежали. Нехорошо, очень нехорошо получилось...

... Но я нарушил хронологию событий и забежал вперёд. Возвращаюсь к октябрю 1952 года.

О том, как принял меня Брусиловский в своём рабочем кабинете, я вначале залихватски описал в письме к родителям, и это было очень похоже на то, как привели Пушкина, запылённого с дороги после отъезда из Михайловского, прямо в кабинет Николая I. На самом деле меня чуть ли не под конвоем насильно довёл до дверей квартиры Володя Щербаков, нажал на кнопку звонка и убежал. Обо всём этом я написал в маленькой мемуарной повести "Романс Печорина" ("Нива", 2004 г., № 7) и, чтобы не повторяться, отсылаю читателя к финальным страницам этой повести.

Очутившись в кабинете композитора, я первые несколько минут пытался осмыслить, где нахожусь. Полностью отключился слух - как будто заложило уши. Я сидел на стуле - напротив человека в пижаме и домашних тапочках - видел, что шевелятся его губы и... не слышал ни одного слова. Мысленно пытался совместить в своём сознании романс "Две ласточки" с этим человеком, который мне что-то растолковывал. Почему именно "Две ласточки", а не опера "Кыз-Жибек" или, допустим, Третья симфония? Есть такие мелодии, которые никак не поддаются объяснению, каким образом они появились на свет Божий. Скажем, "Серенада" Шуберта или "Сердце" Дунаевского. Сам приобщённый к композиторской "кухне" и в общем-то знающий, как "испекаются" мелодии, я недоуменно разводил руками перед "Серенадой", "Сердцем", "Двумя ласточками". Это - сверхъестественное. Разве такие вещи можно взять и сочинить? Разве они не существовали всегда - как земля и небо, как море и солнце? Кто возьмётся доказать, что подобные мелодии возникли из каких-то нотных знаков, которые придумал человек, сидя в баре за кружкой пива или расположившись за инструментом в пижаме и домашних тапочках?

... Наконец-то до меня дошли обрывки последней фразы: ... - в противном случае у нас не было бы таких великих писателей, как Тургенев и Гончаров. Запомните: талант, даже самый яркий, быстро иссякает, если он не подпитывается широтой культуры. Я механически ввернул:

- Ну... их трудно сопоставить. Тургенев значительно выше Гончарова.

- И это говорит филолог! - Брусиловский резко поднялся со стула. - В общем, так. В ваших сочинениях я исправил кое-какие гармонические ляпсусы. Но не все. Исходя из моих помарок, исправьте другие сами. Вы поняли меня? Сами! И в следующий понедельник вы мне покажете исправленный нотный текст. А потом мы поговорим на эту тему. Но главное задание - другое. Сейчас как раз издаётся собрание сочинений Гончарова в виде приложения к журналу "Огонёк". Я вас буду экзаменовать по каждому тому. За неделю вы должны прочитать первый том - роман "Обыкновенная история". Итак, жду вас в следующий понедельник. Но если не прочитаете роман, то не приходите. И вообще больше не приходите.

На обратном пути я оклемался и заявился домой с видом разочарованного денди, который может себе позволить поиронизировать по поводу происшедшего.

- Второй филфак! - небрежно объявил я Володе и тёте Анюте. - Брусиловский дал мне задание по литературе. Он считает, что я плохо знаю её. Велел читать Гончарова, начиная с первого тома. Я и без того регулярно покупаю в киосках это "огоньковское" издание.

- Вот и читай, а не просто покупай, - философски изрекла тётя Анюта. Что тут можно было возразить? Я старательно принялся за чтение "Обыкновенной истории", о которой прежде имел представление лишь по учебникам да по лекциям Татьяны Владимировны Поссе. И - втянулся... Не смог оторваться! Конфликт возвышенных идеалов с глубокой прозой жизни вызвал во мне щемящее чувство тоски и печали. Я ведь и сам был романтиком, страдавшим от несовершенства мира. Меня потряс эпизод, когда прагматичный Пётр Адуев отдал слуге на оклейку комнаты рукописи выстраданных стихов своего племянника. Ведь со мной однажды приключилось почти то же самое, даже в более омерзительном варианте. Я как-то сочинил сентиментальную "Песню о трёх товарищах", посвятил её двум своим школьным друзьям и подарил каждому из них аккуратно переписанный экземпляр нотного и стихотворного текста. Один из них, Виктор Банхаев, постоянно напевал мою мелодию, а другой, Бруно Локк, желая доказать, что он трезво смотрит на жизнь и не подвержен "романтическим соплям", на другой же день меня проинформировал, что сходил с подаренным листом в клозет.

...В следующий понедельник я пришёл к Брусиловскому с заранее подготовленной фразой:

- Евгений Григорьевич, "Обыкновенная история" - это единственный и непревзойдённый роман о столкновении высоких идеалов с низкой и мелкой расчётливостью...

- Ну-ну, - криво усмехнулся Брусиловский, - уже научился-таки выражаться, как Александр Адуев. Единственный и непревзойдённый! Вам ещё многое предстоит прочитать, прежде чем разбрасываться такими фразами. Вы лучше ответьте мне, почему в конце романа Пётр Адуев потерпел полнейший крах в деле перевоспитания своего племянника? И почему возвышенный племянник оказался в сто раз хуже своего расчётливого дяди? Вы подумали над тем, какую специфическую задачу поставил перед собой Гончаров?

И далее последовала целая лекция, которую я слушал с разинутым ртом. Брусиловский говорил, что в любом общественном укладе, каким бы консервативным он ни был, существуют позитивные компоненты, которые следует переносить в каждую следующую эпоху и развивать их. Нельзя плевать в колодец, из которого пьёшь, нельзя на развалинах прежнего общества строить новое - на развалинах ничего не построишь. Прав ли был дядя, когда стал вытравливать из племянника глупый романтизм? Безусловно. Александр нелеп со своим благородством в мире наживы и обмана. Но благородство само по себе - драгоценное человеческое качество. Ошибка мудрого Петра в том, что, наметив правильную цель, он прибегнул к неправильным действиям. Колечко и локон любимой девушки Александра нельзя было вышвыривать через окно в канаву - надо было просто предложить хранить эти атрибуты в каком-нибудь укромном месте и временно забыть о них. Стихи Александра, конечно же, были выспренними и архаичными. Но они - продукт его духовной деятельности. Нельзя было отдавать их на оклейку стен. Как было бы разумней поступить в данной ситуации? Очень просто. Ты подарил мне свои стихи? И хочешь сделать надпись? Спасибо, дорогой племянничек, буду хранить твою рукопись как семейную реликвию, а теперь давай займёмся более существенным делом - ведь тебе нужно поступить на службу... Учтите: когда тебе говорят комплименты, ты невольно стараешься быть лучше, чем ты есть на самом деле. Но дядя действовал, как вышибала, и вместе с водой выплеснул ребёнка. Александр стал циником. Плевки в душу племянника вернулись к дяде бумерангом, причём с удесятерённой силой.

- Вы понимаете, - Брусиловский наклонился ко мне и заговорил в пониженном тоне, - ведь гениальность Гончарова в том, что на бытовых примерах он раскрывает порочность действий верховных деятелей, которые хотят добиться изменений в общественной жизни нахрапом и мгновенно. Вы-то человек молодой, многого не знаете, но я хорошо помню, что творилось... Ну - вас ещё на свете не было. А мне, слава Богу, было уже двенадцать лет, и я кое-что понимал. Хотя, если честно, я тоже закружился в вихре, и мне было радостно: увлёкся, так сказать, магистральными задачами...

В процессе беседы я обмолвился, что Татьяна Владимировна Поссе, высоко ценя "Обыкновенную историю", тем не менее согласна с Белинским, который считал, что в конце романа Гончаров допустил художественный просчёт: Александр не мог стать стопроцентным мерзавцем, не тот характер - его надо было показать в эпилоге разочарованным, сломленным, может быть, мизантропом, но не мерзавцем.

- Я незнаком, к сожалению, с Поссе, но знаю, кто она такая и уважаю её, - медленно ответил Брусиловский. - О Белинском уже не говорю - это очень значительная фигура. Но в данном случае, мне кажется, они ошибаются оба. Почему? Ну как вам это объяснить... В художественном творчестве есть такие моменты, когда во имя идеи приходится жертвовать логикой развития характера персонажа. Какую идею Гончаров хотел донести до читателя? Разрушительные методы в быту, в политике, в искусстве кончаются всеобщим цинизмом - даже если эти цели обусловлены благородными задачами, Удалось ли это показать писателю? Безусловно, причём блестяще. Вот по этому результату и надо судить об "Обыкновенной истории".

Здесь я сознательно нарушаю хронологию наших бесед. Дело в том, что подобные беседы перемежались у нас с разбором моих музыкальных опусов, которые я приносил каждый понедельник. Но, как сказал какой-то остряк, "чтобы молоко не убежало, покрепче привяжите корову". О музыкальных "разборках" я поведу речь немного погодя, а теперь хочу досказать историю с Гончаровым. На перечтение "Обломова" Брусиловский дал мне две недели, учитывая, что по объёму он в два раза больше "Обыкновенной истории". При этом присовокупил:

- Убеждён, что кроме "Сна Обломова", который изучается в четвёртом или пятом классе, вы больше ничего не читали. А вот вы внимательно проштудируйте весь роман и ответьте на один-единственный вопрос, на который не ответил даже гениальный Добролюбов: почему обломовщина - это символ российского застоя и деградации общества, а сам Илья Ильич Обломов - милейший и самый симпатичный из всех героев романа? А? Читайте и думайте.

Нет, таких вопросов на практических занятиях Татьяна Владимировна нам не задавала. Конечно, к Илье Ильичу мы относились с сочувствием, цитировали Ольгу Ильинскую ("Ты кроток и нежен, Илья"), но чтобы считать его "самым симпатичным" из всех героев романа... нет, до этого мы не доходили: нашим идеалом был Штольц - ну, разумеется, с известной оговоркой Добролюбова, что это всё же не тот человек, который сумеет на русском языке чётко дать команду "Вперёд!".

Я читал и думал. Отчётливо не помню, что я лепетал через две недели, пытаясь ответить на вопрос Брусиловского, но хорошо помню, что говорил он. А говорил он то, что я не прочитал ни в одном учебнике и ни в одной монографии:

- Вот мы беспрерывно романтизируем Онегина и Печорина. И, кстати, вы со своей оперой тоже оказались в этой компании, не попытались ответить себе самому на вопрос: почему? Почему непременно Печорин - "герой нашего времени", а не, скажем, Обломов? Да-да, Обломов. Ведь Онегин и Печорин - "герои" лишь в ироничном плане: критикуя светское общество, они практически всё время вертятся в нём и не в состоянии избавиться от его предрассудков. В конечном итоге пасуют перед обстоятельствами жизни, сдаются. А Обломов не сдался. Да, не сдался. Он предпочёл остаться лежать на диване и умереть от апоплексического удара, нежели втянуться в суету сует, где верховодили прагматичные буржуа, чьи поступки были обусловлены грубым расчётом и коммерческой выгодой. Конечно, патриархальный быт, который воспитал его, породил в нём лень и апатию. Тут с Добролюбовым и спорить нечего - он прав. Но Добролюбов ни слова не сказал, что из патриархального быта Обломов взял самое ценное - бескорыстие, сердечность чувств, уникальную честность. Он не экспериментировал над чувствами Ольги, как Печорин - над Мэри. Я уже не говорю о том, что никаких ленских и грушницких он не убивал, он просто был неспособен на такое... Впрочем, я не собираюсь давить на вашу психику. Можете продолжать романтизировать и героизировать Печорина. В свои молодые годы я тоже испытал на себе магнетизм его личности.

На одоление "Обрыва" Брусиловский дал мне три недели. Ну понятно: самый объёмный роман Гончарова... Но беседа о нём была самой краткой. Говорили преимущественно об образе Тушина. Саркастически кривя губы (характерная манера Евгения Григорьевича при ироническом отношении к обсуждаемому вопросу), он изрекал:

- Конечно, ваша голова уже напичкана фразами из различных учебников, предисловий и комментариев, что "Обрыв" - это отступление писателя с позиций критического реализма. Дескать, Гончаров пытался в лице Тушина найти предпринимателя, который совмещает личные интересы с интересами национальными. Таких, дескать, в царской России быть не могло - следовательно, образ надуманный, нетипичный. Ведь если такие, как Тушин, существовали, тогда все проблемы можно было бы решить в пределах существующего строя, а не переворачивать вверх дном... вверх дном... - Брусиловский вдруг посмотрел в потолок. Я - тоже, с ужасом ожидая, что он скажет дальше... Но Евгений Григорьевич, резко оборвав беседу, торопливо промолвил:

- Ладно, покажите, что вы принесли на этот раз. А потом, провожая меня, спросил:

-  помните ли, в какой басне Крылова сказано: "Кто втёрся в чин лисой, тот в чине будет волком"?

- Н-нет, - растерянно ответил я.

- Я на днях перелистал все его басни, но нигде не нашёл этих строк. Хорошо их помню, но мне сейчас понадобилась целиком вся басня.

- Я поищу...

- Ну ищите... филолог! - и та же кривая саркастическая усмешка на губах.

Я ушёл отнюдь не в возвышенном состоянии. А дальше последовали довольно забавные приключения, о которых умолчать не могу. Первым делом я обратился за справкой к Татьяне Владимировне Поссе.

- Ну как же! - отреагировала она. - Ведь это же широко известный крыловский афоризм! Конечно, это не "Лисица и виноград" - там "хоть видит око, да зуб неймёт"... "Ворона и Лисица" тоже отпадает. "Лисица и Сурок", что ли? Нет, там "рыльце в пуху"... Посмотрите басню "Крестьянин и Лисица"... Нет-нет, погодите, их же две с одинаковым названием. В одной из них: "А вору дай хоть миллион - он воровать не перестанет". Может быть, в другой? Сомневаюсь... А-а-а... Как вы процитировали? "Кто втёрся в чин лисой, тот в чине будет волком"? Ну всё ясно. Так это же басня "Волк и Лисица". Как это я сразу не догадалась... - и Татьяна Владимировна, облегчённо вздохнув, углубилась в чтение какой-то студенческой курсовой работы и забыла о моём существовании.

Я хотел тут же позвонить Брусиловскому и назвать басню... Но что-то побудило меня предварительно пойти в читальный зал университета и взять том Крылова. По оглавлению нашёл "Волка и Лисицу"... Читаю... Ничего подобного! Там - "Охотно мы дарим, что нам не надобно самим". Вот это казус! Стал по оглавлению выбирать все басни о лисицах: "Добрая лисица", "Лиса-строитель", "Лисица и Осёл", "Лев, Серна и Лиса", просто "Лиса"... Всё напрасно, поиски не увенчались успехом.

И всё же со мной случилось чудо: я не в состоянии был оторваться от книги. Всё моё "школьное" представление о Крылове перевернулось вверх дном. Помимо того, что я стал по-новому вслушиваться в "музыку" басенного стиха, передо мной раскрылась целая планета подлинных нравственных ценностей, а заодно предстала социально-политическая картина государственной подлости, примеры которой я боялся распознавать в современной действительности. Больше всего меня поразила басня "Пёстрые овцы": Лев, ненавидевший пёстрых овец, не мог отдать приказ об их уничтожении (он дорожил своей репутацией "гуманиста"), но по совету хитрой лисы приставил к ним в качестве пастухов... волков; дело кончилось тем, что волки передушили не только пёстрых овец, но и всех остальных... Бесподобен финал басни:

Какие ж у зверей пошли на это толки?
- Что Лев бы и хорош, да всё злодеи волки.

Сразу же в памяти всплыли расхожие бытовые реплики: "Сталин ни в чём не виноват, он ничего не знает, его постоянно обманывают, вот если ему рассказать, что тут творится, тогда бы он...".

Я позвонил Брусиловскому из кабинета коменданта учебного корпуса:

- Евгений Григорьевич, мне очень стыдно, но я перечитал все басни Крылова и... и...

- И, разумеется, ничего не нашли?

- Да не только я. Даже Татьяна Владимировна Поссе не смогла мне помочь.

- В данный момент меня интересует не Поссе, а Шафер. Вы действительно очень внимательно перечитали книгу басен Крылова?

- Я читал взахлёб!

- Умница!

- Оказывается, всё то, что мы изучали в школе - это лишь прелюдия к настоящему Крылову...

- Ещё раз умница!

- Я просто ахнул, когда прочитал басню "Пёстрые овцы"!

- И в третий раз - умница!

- Ведь в этой басне Крылов раскрывает...

- Стойте, стойте, стойте... Вы откуда звоните?

- Из кабинета коменданта учебного корпуса.

- И вы хотите по телефону, да ещё из кабинета коменданта, разъяснить мне смысл басни "Пёстрые овцы"? Забираю всех трёх "умниц" назад! - и в трубке послышались короткие гудки.

В состоянии полной растерянности я поплёлся на кафедру русской литературы. Оказывается, там только что закончилось заседание, преподаватели ещё не разошлись, они толпились в крохотной комнатушке, галдели - очевидно, не до конца обсудили какую-то проблему. Я с трудом пробрался к столу Поссе, которая сидела с отрешённым видом и механически протирала носовым платком пенсне.

- Татьяна Владимировна, - жалобно промолвил я, - вы ошиблись. В басне "Волк и Лисица" нет тех строк, которые я ищу.

- Ну вы, Наум, меня уже доконали! - встрепенулась она и буквально через мою голову выкрикнула: - Александр Лазаревич, подойдите сюда!

Подошёл молодой преподаватель Жовтис, бывший студент, который читал нам курс по древнерусской литературе, а потом - спецкурс по Некрасову. На тонком очкастом лице - печать превосходства и глубокого скептицизма. Ну просто - Печорин в очках.

- Александр Лазаревич, - продолжала Татьяна Владимировна, - вы у нас тут главный эрудит. Помогите этому несчастному студенту найти басню Крылова с этим... вот... афоризмом... Ну-ка, Наум, повторите его...

И я механически повторил: "Кто втёрся в чин лисой, тот в чине будет волком".

- А при чём тут Крылов? - иронически отреагировал Жовтис.

- Как при чём? - заволновалась Татьяна Владимировна. - Ведь басня-то Крылова?

- Ничего подобного! - отрезал Жовтис.

- А чья же? Измайлова, что ли? Дмитриева?

- И ни Измайлова, и ни Дмитриева. Эти строки принадлежат Василию Андреевичу Жуковскому.

- Ах, да, - спохватилась Татьяна Владимировна, - я упустила из вида, что Жуковский иногда сочинял басни... Господи, какое у нас шаблонное мышление! Мы ведь привыкли воспринимать Жуковского как балладника, нежного романтика, переводчика, а между тем...

- А между тем, - назидательно подхватил Жовтис, - Жуковский гораздо шире, чем мы предполагаем. Он был прекрасным баснописцем, и ещё неизвестно, кто на кого влиял: Жуковский - на Крылова или Крылов - на Жуковского...

- Так как же называется эта басня, из-за которой Наум не даёт мне покоя?

- А это вовсе и не басня! - с торжеством объявил Жовтис.

- Вот тебе на! Так что же это такое?

Здесь надо было посмотреть на Жовтиса! Нахохлившаяся щуплая фигура, и вместе с тем - ореол ума, интеллекта и сказочной эрудиции! И уже не Татьяна Владимировна была его наставником и учителем, а он, её бывший студент, властвовал над ней в качестве главного просветителя:

- Это не басня. Дело в том, что Василий Андреевич писал ещё и эпиграммы. В конце 1806 года он выдал аж целый цикл: одиннадцать эпиграмм друг за другом. Среди них та, которую безуспешно ищет Наум. Вот как она звучит полностью. - И своим лёгким грассирующим тенорком Жовтис выразительно продекламировал:

Трим счастия искал ползком и тихомолком;
Нашёл - и грудь вперёд, нос вздёрнул, весь иной! -
Кто втёрся в чин лисой,
Тот в чине будет волком.

После чего - величественно удалился.

- Присядьте, Наум, - мягко сказала Татьяна Владимировна. Она снова долго протирала пенсне платочком и отрешённо смотрела на преподавателей, постепенно покидавших кафедру. И когда осталась одна Ксения Сергеевна Курова, подсевшая к нам, Татьяна Владимировна надела пенсне и медленно проговорила:

- Конечно, Александр Лазаревич, как бы это помягче выразиться, немного самонадеян... Но я решительно не понимаю преподавателей, которые чувствуют себя уязвлёнными, когда бывшие студенты в чём-то их превосходят. Ведь это же величайшее счастье, если ученик превосходит учителя. Значит, труд учителя не пропал даром, дело его продолжается. Уж коли сегодня зашла речь о Жуковском, не грех вспомнить, как он подписал свой портрет, подаренный Пушкину: "Победителю-ученику от побеждённого учителя". Вам, Ксения Сергеевна, надлежит подтянуться к уровню вашего друга Александра Лазаревича... В общем, не буду продолжать при Науме... А вам, Наум, я желаю иметь в будущем таких учеников, которые бы вас превзошли. Поверьте, именно в этом - смысл нашей жизни. Вот и Толстой считал, что важно не то место, которое мы занимаем, а то направление, куда мы двигаемся.

...В очередной понедельник я заявился к Брусиловскому с загадочным видом. До этого мысленно репетировал, как, намеренно растягивая время, буду вести разговор вокруг да около, пока, наконец, не выдам ему (разумеется, в дипломатической форме), что он плохо знает Жуковского. Слова Татьяны Владимировны о превосходстве ученика над учителем я воспринял в самом вульгарном смысле, за что был позорно наказан. А произошло это таким образом. Усевшись на стул перед маэстро, я нахохлился, как Жовтис.

- Сегодня я замечаю в ваших глазах озорной блеск, - сказал Брусиловский. - Раньше такого не было. Вы что - хотите меня в чём-то уличить? Или рассказать анекдот?

- Да, анекдот! - с вызовом ответил я. - Но анекдот не придуманный. Дело в том, что вы, Евгений Григорьевич, ошиблись. Тот афоризм, который вы меня заставили искать у Крылова, принадлежит вовсе не ему.

- Знаю, - спокойно ответил композитор, беря из моих рук свежий лист нотной рукописи. - Этот афоризм принадлежит Василию Андреевичу Жуковскому.

Я вздрогнул, как от неожиданного подземного толчка... Мой воинственный пыл мгновенно улетучился, я сник и почувствовал, как густая краска стыда заливает не только моё лицо, но и шею. Вероятно, со стороны я был похож не на нахохлившегося петушка, а на общипанную курицу.

- Тогда зачем же вы... зачем же вы, Евгений Григорьевич... почему вы меня... почему вы решили надо мной подшутить? - я лепетал какие-то отрывочные фразы, напрасно пытаясь обрести хотя бы малую толику прежней уверенности.

- Успокойтесь, прошу вас, - сказал маэстро, присев напротив меня. На этот раз он говорил без всякой иронии и, как мне показалось, даже с. виноватым видом. - Вот послушайте, пожалуйста, что со мной произошло примерно месяц назад. На уроке в консерватории один из моих очень и очень способных учеников (Брусиловский назвал довольно известное имя, чьи песни были в репертуаре Розы Баглановой и даже записывались на пластинки - мне и в голову не приходило, что на данном этапе он такой же студент, как и я) заартачился, когда я предложил ему выбросить из его сонаты экзерсис, который разрушает целостность формы. Обычно очень вежливый и внимательный к моим замечаниям, он на этот раз с пеной на губах стал отстаивать свои чудовищные пассажи, которые совершенно не были типичны для его творческой манеры. Видать, кто-то из "умников" упрекнул его в традиционности... Так вот: он артачится, да и я непреклонен. Кончилось тем, что я посоветовал ему прочитать одну из басен Крылова. Что же вы думаете? Он смертельно обиделся и спросил: "Может быть, вы мне посоветуете прочитать сказку о том, как посадил дед репку?". И вышел из класса. Потом на следующий день встречаю его в коридоре консерватории, мы буквально столкнулись друг с другом, а он, негодник, смотрит куда-то вбок и в потолок и делает вид, что не узнаёт меня. Понимаете? Обиделся! У него со школьных лет сложился определённый стереотип по отношению к Крылову: басенки для детей... Теперь перейдём к вам, мой милый филолог. То, что вы здраво мыслите и тонко чувствуете, то, что у вас хороший литературный вкус, я понял с первой же нашей беседы, когда мы говорили о Пушкине, Лермонтове, Гоголе... Но вот вы сделали ужасную обмолвку о Гончарове, и я понял, что в вашем литературном воспитании есть белые пятна. Ну - Гончаров, как говорится, серьёзный писатель, и я не побоялся прямым текстом объявить, что вам надлежит внимательно его изучить - том за томом. А что касается Крылова... Я подумал, что вы тоже можете обидеться, и придумал еврейский хитрый ход. И очень рад, что мой эксперимент удался. Ведь басни Крылова... как бы точнее выразиться... - это камни, на которые ложатся мудрые строки, которые не вырубишь топором и не смоешь дождями... Вы в них найдёте объяснение всему, решительно всему! И, главное, при минимальной затрате времени! А, кстати, как вы набрели на Жуковского?

К концу монолога Евгения Григорьевича я успел прийти в себя и довольно подробно рассказал о своих приключениях на кафедре литературы. Композитор печально усмехнулся:

- Получается, что я просветил не только вас, но и всю вашу кафедру во главе с заведующей... Ну-ка повторите снова фамилию этого эрудита, бывшего студента.

- Жовтис.

- Не знаю, не слышал... Но, вероятно, когда-нибудь услышу, коли он с молодых лет так проявляет себя... Передайте ему, что я на него сердит - он испортил мне весь цимес. Я ведь собирался погонять вас и по Жуковскому, а теперь уже ничего не получится...

- Евгений Григорьевич, поверьте, я теперь сам... сам...

- Верю. Но я обожаю розыгрыши, в них всегда нечто поучительное, если не переступаешь пределы. Вот Богословский переступает - прислал мне записку о вызове в ЦК. Нашёл с чем шутить... Ладно, вернёмся к Гончарову. В общем, прекращаю экзаменовать вас по каждому тому. Верю, что вы сами прочитаете и "Фрегат Палладу", и его статьи, и, пожалуй, даже письма - они в последнем томе. Но сейчас я хочу добавить, так сказать, последний штрих. - Брусиловский снял с полки один из томов Гончарова. - Вот здесь напечатаны его малоизвестные очерки и повести. Беру первый очерк - "Иван Саввич Поджабрин". Очерк великоватый, шестьдесят страниц... Ну ладно. Возьмите книгу. Заложите один палец перед первой страницей, а второй - после крайней. Ну вот, ваши пальцы теперь ощущают толщину очерка. Теперь один из пальчиков уберите, определите на глаз середину очерка и раскройте книгу именно на этой странице... Та-а-ак... Какая страница у вас получилась? Двадцать третья? Глазомер у вас неважный, но пусть будет так. Будьте добры, прочитайте эту страницу вслух, но прихватите и двадцать четвёртую, чтоб уж получился целый лист... Только учтите, что я намеренно не выбирал страницы. Мы с вами затеяли игру в "гадание" по книге. Но будем гадать не о своей судьбе. Прочитав лист, вы должны угадать, о чём шла речь на предыдущих страницах, а потом пофантазировать о том, что нас ожидает в конце. Ну - читайте! - Евгений Григорьевич снова уселся напротив меня и приложил палец к носу, изобразив сверхнапряжённое внимание.

Я довольно бойко прочитал восхитительно-легкомысленный диалог глуповато-напыщенного чиновника и кокетливой мещаночки, чей муж был в командировке: типичный флирт двух примитивных существ с претензией на культуру чувств и мыслей.

- Вот вы прочитали всего один лист, - медленно проговорил композитор. - У вас не было предыдущих данных ни о нём, ни о ней. Кроме того, вам неизвестна концовка. И всё же: могли бы вы именно сейчас, не имея никаких данных, рассказать мне биографию Ивана Саввича и Анны Павловны? Вы можете увидеть их в детстве, а потом уже в преклонном возрасте?

И началось моё умопомрачительное фантазирование, изредка прерываемое возгласами маэстро: "Так-так", "Ну и ну", "Да что вы говорите" и тому подобное. Это действительно была игра - игра колючая, разрушающая систему запретов в художественном вымысле и активизирующая воображение.

- Ну всё, достаточно, - наконец-то изрёк Евгений Григорьевич. - Весь очерк прочитаете дома и сравните с тем, что нафантазировали... Теперь вы поняли, кто такой Гончаров? Всего один лист, вырванный из середины, вмещает в себя объёмную биографию двух персонажей. А какое драматургическое мастерство! Ведь то, что вы прочитали вслух, - это готовая одноактная пьеса, тут и инсценировать ничего не надо... Как жаль, что Гончаров не писал пьес! Какой гениальный драматург умер в нём! А какие оперные либретто мог бы он писать...

...Много лет спустя, преподавая русскую литературу XIX века в различных вузах, я читал студентам лекции о Гончарове, так сказать, "по Брусиловскому", неизменно ссылаясь на композитора, и почти всегда кто-то из слушателей выражал недоумение: неужели так мог рассуждать музыкант, а не филолог? А на практических занятиях я с удовольствием дублировал инцидент с "Иваном Саввичем Поджабриным": читал вслух ту самую двадцать третью страницу и предлагал студентам придумать биографии персонажей без предварительного чтения других страниц... И теперь могу признаться уже без всякой иронии: общение с Брусиловским - это не только мой музыкальный университет, но и второй филфак. Да, второй филфак! В самом прямом смысле!

 

---

 

Опубликовано: Казахстанский литературно-художественный и общественно-политический журнал "Нива" N 2, 2008 год.