Наум Шафер. История моих псевдонимов
(Повесть о Сергее Музалевском)
Нет, не о композиторском псевдониме "Нами Гитин", который придумал для меня Евгений Григорьевич Брусиловский, пойдет сейчас речь. Расскажу о тех псевдонимах, под которыми я печатал свои статьи, заметки, очерки и рецензии в газете "Звезда Прииртышья" на протяжении почти десяти лет - с 1969-го по 1978-й годы. Эта история связана с именем моего хорошего товарища Сергея Алексеевича Музалевского. Мы дружили еще с 50-х годов, когда вместе учились в Казахском государственном университете имени С.М.Кирова: он - на факультете журналистики, я - на филологическом. После окончания университета наши пути разошлись на четырнадцать лет: он уехал в Павлодар, я - в Восточно-Казахстанскую область, затем в Акмолинск... Встретились мы в конце 60-х, когда заведующий кафедрой литературы Павлодарского педагогического института Вениамин Семёнович Махлин "переманил" меня к себе на работу из бывшего Акмолинска, переименованного к тому времени в Целиноград.
Сергей искренно обрадовался моему переезду:
- Теперь опять будем общаться и наконец-то доспорим...
А спорили мы с ним в университете на разные темы - моральные, литературные, политические... Но чаще всего - на творческие. Вот они-то и возобновились после моего переезда. К тому же добавились и театральные дискуссии. Ещё бы! Это был пик так называемой "эпохи Кузенкова", которая, увы, уже неотвратимо близилась к своему печальному концу.
Что же касается творческих дискуссий, то они касались в первую очередь стихов самого Музалевского. Не ручаясь за свою стопроцентную правоту, я постоянно внушал ему мысль, что без хорошего редактора он не издаст полноценной книги. Забегая вперёд, скажу, что такой идеальный редактор нашёлся, когда Сергея уже не было в живых: Виктор Гаврилович Семерьянов сделал всё возможное, чтобы посмертная книга "Я жадно жёг костёр души" стала достойным памятником Музалевскому...
До сих пор удивляюсь, что Сергей прощал мне все "наскоки" на его стихи. Он упорно приглашал меня на различные встречи со своими почитателями - то в библиотеку, то в какой-то рабочий клуб, а иногда даже в цех завода, во время обеденного перерыва. И когда мне предоставлялось слово, я, увиливая, говорил лишь о прекрасных человеческих качествах автора, о его умении распознавать и растить молодые таланты, о его профессионализме в области журналистики (о чем свидетельствуют его очерки на археологические темы), о его увлечении живописью... И - ни слова о стихах. Это только с глазу на глаз я мог на него "наскакивать", а на виду у всех - нет. Повторяю: он всё мне прощал. И лишь однажды серьёзно обиделся. Это было осенью 1970-го года, когда в десятом номере "Простора" появилась моя статья "Стихи поэтов Прииртышья". О ком я там только ни написал - даже о случайных авторах, которые, возможно, опубликовали свои вирши первый и последний раз в жизни! О Сергее Музалевском, самом популярном павлодарском поэте того времени, - ни звука. К поэзии я относился как к совести и идти против совести не мог. А критиковать Сергея не хотел. Не хотел - и всё.
- Лучше бы ты меня выругал или обматерил, - сказал Сергей. - А так... Будто меня на свете не было и нет.
Но и эту обиду он долго не таил. И настойчиво приглашал стать автором "Звезды Прииртышья", где он заведовал отделом культуры. А я тогда корпел над докторской диссертацией "Русская оппозиционная поэзия за сто лет: от Некрасова до Евтушенко". По совету А.Л.Жовтиса, слово "оппозиционная" я заменил на "гражданская" - чтобы не перепугать учёный совет и чтобы не пришлось давать объяснения известным органам.
Отвлекаться не хотелось. Но Сергей всё же меня уговорил.
- Как друга, прошу тебя, - сказал он. - Ведь тут такие обстоятельства... В Павлодар приезжает скрипач Валерий Климов. Понял? Тот самый, который вместе с Ваном Клиберном прославился на Первом Международном конкурсе имени Чайковского. Оба они получили первые премии: Клиберн как пианист, а Климов как скрипач. Мне позвонили из управления культуры: рецензия должна быть солидной и профессиональной. У нас тут есть хорошие музыканты... Но одно дело - играть, другое - писать... Кому же как не тебе, ученику Брусиловского, выполнить это задание? Прошу, как друга...
И я написал. Признаться - с большим удовольствием. В рецензии я сопоставил манеру Климова с манерой его учителя Давида Ойстраха, обстоятельно разобрал интерпретацию Первой скрипичной сонаты Прокофьева и обзорно - произведения других авторов.
Через три-четыре дня Сергей мне позвонил и таинственным голосом назначил свидание на городском пляже:
- Покупаемся, позагораем и кое о чём поговорим...
Но мы не купались и не загорали - было прохладновато... Присели на скамеечке при спуске к Иртышу и некоторое время молчали. Сергей был мрачен.
- Что-то случилось? - спросил я.
- Твоя статья имела большой резонанс, - ответил он. - Звонили преподаватели из музыкального училища, изумлялись и спрашивали: откуда, мол, взялся кандидат филологических наук с музыкально-теоретическим уклоном? Мы, дескать, раньше подобных рецензий в вашей газете не читали.
- А почему ты мне об этом сообщаешь с таким похоронным видом?
- Понимаешь, Наум... - Сергей всё время отводил глаза в сторону. -Ты, оказывается, за собой хвост из Целинограда притащил... Вызвали меня тут в одно место... Ну и прямо сказали: "Вы этого Шафера особенно не культивируйте". Очевидно, и редактору уже что-то про тебя шепнули... Наверное, про материалы, которые ты собираешь для твоей докторской...
- Ну и прекрасно, - сказал я. - Сосредоточусь на докторской. Некогда мне сейчас писать рецензии.
Этот разговор состоялся в конце мая 1969 года. И в течение почти шести месяцев я не написал больше ни одной строчки для "Звезды Прииртышья". Но тут произошёл такой казус. Редакция республиканской газеты "Ленинская смена" заказала мне большую проблемную статью о кузенковском театре. И она появилась в печати 3-го сентября.
Сергей ликовал.
- Перестраховщики несчастные! - кричал он в телефонную трубку. - Если тебя печатает республиканская газета, то ты вне всяких подозрений. Ясно, что тут просто местные перегибы. Я им докажу! В общем, ты снова становишься нашим автором!
- Сергей, по-моему, я не надоедал вам никакими просьбами. К тому же - диссертация...
- Да никуда она от тебя не уйдёт! А нам сейчас очень нужны хорошие рецензии на новые кинофильмы.
Современный молодой читатель вряд ли поймёт последнюю фразу. Ну какие периферийные газеты нынче печатают рецензии на новые кинофильмы? Да их теперь тьма, а кинотеатров-то почти нет... Рецензировать сериалы, появляющиеся на экранах телевизоров? Смешно. А тогда, когда телевизор был далеко не в каждом доме, а каждый новый фильм был событием в жизни города (три-четыре фильма ежемесячно, не больше!), их рецензировали, как театральные спектакли в местном театре, - обстоятельно и серьёзно, да ещё и с претензиями к режиссёру и актёрам, как будто они могли бы всё это прочитать и сделать для себя вывод.
Короче, написал я рецензию на чрезвычайно интересный фильм "Крах" по книге В.Ардаматского "Возмездие". Картина меня покорила тем, что, преодолев рогатки цензуры, режиссёр В.Чеботарёв и актёр В.Самойлов показали известного писателя и террориста Бориса Савинкова как яркую притягательную личность, оставшуюся таковой даже при всей своей ненависти к советской власти. До сих пор удивляюсь, как в пик брежневского "застоя" этот фильм прорвался на экраны. Власти спохватились слишком поздно - когда "Крах" с огромным успехом прошёл по всем кинотеатрам СССР. И было принято экстренное решение заново экранизировать книгу В.Ардаматского, но уже в другом ключе и в виде телесериала, чтобы полностью "смыть" память о "Крахе". И сериал действительно был снят и показан - однобокий и трафаретный.
Помню, что когда я писал рецензию, то погубил большое количество листов - мучительно искал и варьировал отдельные фразы и слова: ведь надо было обязательно восхититься "чужаком", но сделать это так, чтобы не обозлить "своих". И, кажется, мне это удалось.
7-го декабря 1969 года нахожу в почтовом ящике "Звезду Прииртышья", раскрываю газету, вижу свою рецензию, напечатанную без редакторской правки - правда, с незначительными сокращениями... Но что такое? Под рецензией стоит подпись: Н.Гитин.
Набираю 2-09-31, тогдашний телефонный номер отдела культуры ЗП:
- Сергей, как это понять? По-моему, я подписал рецензию своей настоящей фамилией.
Некоторая заминка, потом слышу в ответ:
- Наум, ты знаешь, я вспомнил наши студенческие годы. Вспомнил, как прогремел твой "Вечерний вальс" под псевдонимом, который придумал для тебя Брусиловский. Ну и решил сделать тебе приятное - подписать рецензию твоим любимым композиторским псевдонимом.
- Не прикидывайся малым ребёнком! Разве ты не понимаешь, что нанёс мне оскорбление? Подписывать статью псевдонимом или настоящей фамилией - это личное право автора, и только автора! Ты совершил неслыханную бестактность, не согласовав этот вопрос со мной!
Пауза... Затем тихий голос Сергея:
- Я тут сейчас провожаю одного внештатного корреспондента... Не мог ли бы ты через пять минут выйти на улицу? Я подойду к тебе...
В то время редакция "Звезды Прииртышья" находилась на улице Дзержинского, почти рядом с магазином "Счастье", в доме, где наша семья получила квартиру на третьем этаже. Так что через пять минут мы действительно встретились.
- Ну, Сергей, хоть впору приняться сочинять детективный роман. То таинственная встреча на пляже, то боязнь произнести лишнее слово в рабочем кабинете или в собственной квартире... Что же ты собираешься дальше делать?
- А что я могу сделать, Наум? Начальство упёрлось, и всё. Шафер, мол, на плохом счету у властей, не будем их дразнить.
- Но я же нахожусь на идеологической работе, преподаю литературу в государственном педагогическом институте и не чувствую при этом никаких ущемлений.
- Не обольщайся, за тобой следят. Вот эти материалы, которые ты собираешь...
- Но ты же прекрасно знаешь, что я их собираю с научной целью, для докторской диссертации. Разумеется, материалы довольно острые, их следует рассматривать в драматическом контексте истории страны, когда царил культ Сталина. Но в них нет ничего антисоветского. И кому я это говорю? Мы же с тобой в одинаковой степени ленинцы, хотя я и не состою в партии. Хочешь, я тебе покажу, что собрал?
- Нет, нет, нет! - Сергей стал озираться по сторонам. - Ты мне ничего не говорил, я ничего не знаю и не видел. - Он быстро пожал мне руку и отправился назад в редакцию.
Месяца полтора мы не общались... Потом неожиданно оказались в общей компании поэтов и артистов. Дариан Дралюк стал рассказывать, что репетирует пьесу Максима Горького "Последние", а потом пригласил меня и Музалевского на генеральную репетицию. Сергей был потрясен увиденным. И, как ни в чём не бывало, предложил:
- Написал бы ты, Наум, рецензию... Успеем дать сразу же после премьеры. Ты ведь обожаешь Горького. Да и спектакль получился о-го-го! И Афанасьев в главной роли. Напиши, что после "Клопа" -это его самая лучшая роль. Да и сама пьеса по характеру и содержанию... В общем, сам знаешь... Или ты по-прежнему сердишься? Ты знаешь, я только лишь сейчас понял подспудный смысл названия: "По-след-ни-е"... Аж мороз по коже... Сделай ударную концовку и обыграй название. Но только так, чтобы никто не придрался. Вот так, как ты это сделал в рецензии на "Крах".
- Но там же придрались!
- Да не к тому, что ты написал, а просто к твоему имени!
- Хорошо, напишу, но только с одним условием: рецензия должна быть подписана не только моей настоящей фамилией, но и с регалиями: преподаватель педагогического института, кандидат филологических наук. Ты отлично знаешь, что я никогда не указываю своих регалий, но в данном случае это - принципиально. Только так ты искупишь свою вину. Понял?
- Понял, - грустно ответил Сергей. - Я постараюсь.
И 11 марта 1970 года рецензия со всеми моими регалиями действительно появилась в печати. Как Сергей этого добился, не знаю. Но я наивно полагал, что отношение властей ко мне переменилось в лучшую сторону. На самом деле это было затишье перед бурей. Почти целый год после этого в "Звезде" не появлялось ни одной моей строчки. А затем 13 января 1971 года, в день моего сорокалетия, по доносу одной алма-атинской дамы грянул обыск с изъятием всех моих диссертационных и побочных материалов. Потом началось длительное следствие, которое закончилось арестом и судом. Подробности намеренно опускаю, потому что это - тема особого повествования. Поведу далее речь о том, что имеет отношение к теме моей мемуарной повести, а конкретно - к имени Сергея Музалевского.
Пока велось следствие и пока я ещё находился на свободе, у меня с ним произошла крупная размолвка по поводу статьи о расформированном кузенковском театре. Статья вышла под двумя подписями - Сергея Музалевского и Альберта Павлова - и, в сущности, представляла собой удар в спину поверженному главному режиссёру и всем артистам, которые на протяжении целого десятилетия вносили свежую струю в павлодарскую культуру и учили зрителей (в духе шестидесятников) быть идейно устремлёнными в общенародном и государственном измерении.
Первым мне попался на улице уже начинавший полнеть Павлов - он как раз выходил из редакции.
- Как вы могли такое написать? - спросил я. - Ведь вы же были свидетелями триумфа театра в Москве!
- Статью написал Музалевский, я только поставил вторую подпись, -спокойно ответил Павлов и, отстранив меня рукой, зашагал прочь.
Я пулей влетел в кабинет к Сергею - к счастью, он был один.
- Сергей, как ты мог?!
- Статью написал Павлов. Но мне сказали, что для солидности нужны две подписи... Ну куда денешься?
На минуту я остолбенел.
- Знаешь что? - сказал я опомнившись. - Идите вы оба к чёрту! И так же пулей вылетел из его кабинета.
Для чего я воспроизвёл этот эпизод? Как ни странно - в защиту Музалевского... Дело в том, что в период следствия Дариан Дралюк мне как-то сказал:
- От вас, Наум Григорьевич, теперь все отшатнулись, даже друг студенческих лет Музалевский...
Такого же мнения придерживался и Вениамин Махлин. И никто не знал, что дело было не в Сергее, а во мне: я послал его к чёрту, ну а он не стал навязываться.
Но на суде, где прокурор Лев Никитич Иванов обвинял меня в незаконном хранении запрещённых художественных произведений, он сидел рядом с Наташей. Когда она поднималась со скамьи, чтобы отвечать на вопросы судьи, у неё начинали дрожать ноги, и Сергей, боясь, что она упадёт, каждый раз поддерживал её за руку. И незримый, сам того не ведая, поддержал и меня после суда.
А после суда меня перевели из элитной четырёхместной камеры, где сидели вежливые и высокопоставленные арестанты (директор совхоза, имеющий два высших образования, следователь и милиционер), в дикую огромную камеру, где содержались около двадцати уголовников и где сплошной мат яростно пробивался сквозь густой махорочный дым...
Опять-таки скажу: это тема для особого повествования и ни в какие подробности я сейчас вдаваться не буду. Надеюсь, читатель сам поймёт моё состояние. Напомню лишь то, что я уже как-то поведал Ю.Д.Поминову для его "блёсток": мне хотелось спрятаться от уголовников не в родном доме, а в той самой элитной камере, где я вёл длительные беседы с интеллигентными арестантами... Поминов такое состояние обозначил как "аберрацию сознания".
Так вот: вывел меня из этого состояния, встряхнул и придал силы Сергей Музалевский. Каким образом? А очень просто.
Накануне отправления этапа в колонию города Жанатаса, где я отбывал наказание, в тюремную камеру попал свежий номер "Звезды Прииртышья" от 8 декабря 1971 года. На последней странице было опубликовано большое стихотворение Сергея Музалевского "У шумного прилавка" с подзаголовком "Лирический репортаж". Не знаю как насчёт лирики, но по количеству банальностей и пошлых деклараций оно могло бы занять почётное место в Книге рекордов Гиннесса. Дело не в том, что стихотворение было посвящено работникам торговли: почему бы не воспеть их труд, если он того заслуживает? А дело в том, что Сергей прибегнул к таким антипоэтическим средствам, что лирическая ода невольно превратилась в глумливую сатиру. Судите сами:
...гляжу с благоговеньем
На продавцов тетрадей и чернил.
Примите же моё стихотворенье,
Я вам его от сердца посвятил.
Но и других служителей торговли
Обидеть этим вовсе не хочу;
Стихами о торговле, безусловно,
Я всем вам дань признания плачу.
Произнести банальную фразу типа "Поэзия здесь и не ночевала" равносильно тому, чтобы ничего не сказать. Это - полная потеря вкуса и поэтической образности. Мало того, стремление отразить реальную жизнь трансформируется здесь в пародию, ибо пафосная романтизация мелких деталей неизбежно приводит к комическому эффекту. Этот эффект вызвал у меня гомерический хохот при чтении концовки:
Я не рисую схему идеала
И продавцу совет желаю дать;
Быть соучастником покупки самой малой,
Быть другом покупателю всегда.
Ты, продавец, полпред Страны Советов,
Ответственность почётна и трудна.
С достоинством носи ты званье это,
Коль за покупками к тебе идёт страна.
Тебе народ доверил свой прилавок,
Вложи в свой труд заботу и любовь,
И ты достоин почестей и славы,
Достоин ты и песен, и стихов.
Уголовники решили, что со мной произошла истерика... Кто-то поднёс мне алюминиевую кружку с водой... А я, давясь от смеха, с трудом выговаривал: "Ничего, ребята... Я получил такое замечательное лекарство, что мне теперь не страшен никакой этап... Хотите, я и вас маленько подлечу?" И стал к каждому из них обращаться с вопросом: "Тебе народ доверил свой прилавок? Нет? А тебе? Тоже нет? Ну тогда оставьте меня в покое. Я общаюсь только с теми, кому народ доверил свой прилавок". Тот, кто держал в руке кружку с водой, покрутил пальцем у виска и выразительно посмотрел на своих товарищей: дескать, свихнулся интеллигентный очкарик, ну его к дьяволу... И меня действительно оставили в покое.
А потом, в зэковском вагоне, лежа на верхней полке, я повторял под равномерный стук колёс: "Ты, продавец, полпред Страны Советов... Тебе народ доверил свой прилавок...". И чувствовал, что во мне зреет новая мелодия... И я уже не декламировал, а тихонько подпевал в такт колёсам... И мысленно разговаривал с Сергеем: "Спасибо, дорогой! Ты укрепил мой дух - я не сдамся!"
В сущности, это стало наваждением... Попав в колонию, я не расставался со своей новорождённой мелодией, которая стала выполнять ритуальные функции. Утром, когда нас выводили строем на строительный объект (он находился примерно в двух километрах от нашей казармы), и вечером, когда мы возвращались назад, я, четко отбивая шаг, мурлыкал в ритме марша: "Тебе народ доверил свой прилавок" - и это звучало угрожающе и... весело. На душе становилось спокойно: выдержу!
Кстати, потом я распорядился мелодией по-хозяйски: приспособил её для своей "зэковской" песни "Праздник" - благо и ритмическую структуру не надо было менять. Что же касается газеты "Звезда Прииртышья", где был напечатан опус Музалевского, то я тщательно хранил, её в канцелярской папке, привёз в полной сохранности домой и немедленно отдал в переплёт вместе с другими номерами. И теперь этот комплект хранится в нашем Доме-музее...
Да, но как же я избавился от своего наваждения? Опять-таки при помощи Сергея Музалевского... Вдруг ни с того ни с сего получаю от него довольно большое письмо... Это событие меня буквально потрясло.
Ведь со мной боялись переписываться... Кроме родственников и двух бывших студенток, мне писали только киновед Геннадий Масловский (это были замечательные письма и по содержанию, и по эстетической сущности) и товарищ школьных лет Бруно Локк (это были письма назидательного характера, где осторожный корреспондент, зная о существовании тюремной цензуры, постоянно страховал себя тем, что выражал солидарность с властями, которые, мол, правильно поступили, что наказали меня, - и я должен сделать соответствующий вывод, чтобы впредь вести себя умнее).
Да... Так вот, я получил письмо от Сергея - большое, на трёх машинописных страницах, с четким обозначением обратного адреса: 637032, г. Павлодар, ул. 25 лет Октября, 8, кв. 37, Музалевский С.А. Почему же я был поражен этим четким обратным адресом? Дело в том, что из моих друзей подобную смелость проявили только вышеупомянутые Масловский и Локк. А ведь иногда я получал письма от некоторых других бывших коллег и знакомых... Но все они были без обратного адреса и с неразборчивой подписью. И приходилось подолгу гадать, кто же мне желает бодрости духа и терпения... Никаких дополнительных деталей, никаких сообщений о других знакомых и о том, что творится в свободном мире... Ведь по этим деталям цензура могла бы установить авторов писем... Лишь по почтовому штемпелю я мог подчас определить, откуда пришло письмо и кто его написал...
А тут - полная открытая демаскировка. Я получил письмо человека, у которого, по выражению Чехова, всё было прекрасно: и лицо, и душа, и мысли. Сергей рассказывал о наших общих знакомых, вводил в курс различных новостей из литературной жизни. И длительное молчание объяснял не нашей размолвкой, а драматическими обстоятельствами семейной жизни...
Я был глубоко тронут... И сейчас хочу привести это письмо полностью, без всяких поправок и сокращений. Дело в том, что в мае нынешнего 2008-го года Сергею Музалевскому исполнилось бы 80 лет. Так пусть же публикация его письма будет приурочена к этой дате и - кто знает? -может быть, началом изучения его эпистолярного наследия... Итак:
"Павлодар, 20 июня 1972.
Здравствуй, Наум! Ты не сердись, что я не писал до сих пор. Причин много. Главное - неважно дела дома у нас идут: Зоя болеет давно и непонятно чем, теща приехала тоже больная, я замотался с пацанами, с бессонницей, с нервами, к тому же в начале года отец начал медленно умирать, сидел у его постели месяц почти, похоронил в конце февраля. Все это совершенно выбило меня из колеи, которая и до того была не гладкой. Не жалуюсь, но писать не мог в таком состоянии и в такой ситуации - слишком был удручен и обессилен морально.
Сейчас Зоя уехала лечиться в Кисловодск, детей отвез к маме в Талгар, остался с тещей. Начал спать хоть несколько часов в ночь, и это уже меня поправило, потихоньку начал и работать, а то занимался текучкой. Не спал несколько месяцев и уже даже свыкся с этим положением, а раньше удивлялся и даже не верил, что люди порой не спят месяцами и даже - помнишь, какой-то товарищ, писали, не спит годами? - всю жизнь.
Новости? Знакомые наши живы и здоровы. Сейчас разъезжаются по отпускам. Витя Семерьянов сдал госэкзамены, получил диплом Литинститута. Марат уехал лечиться - не хватает у него кислотности. Венька не знаю как живет, был лишь раз с вашими на пикнике, они всей кафедрой выезжали, погоняли футбол, попикникали, я брал этюдник и, уединяясь, рисовал. Что там у вас нового на кафедре, не знаю, не общаюсь ни с кем. Нет желания.
Театр на гастролях. Там опять сложилась обстановка не ахти. Была в областной газете статья, в основном критиковали дирекцию за не тот курс. Ковхаев писал. Большая новость, пожалуй, та, что вернулся Олег Афанасьев. Не мог нигде найти по душе коллектив, снялся в одном фильме "Казахфильма", побывал в Москве и Алма-Ате, ещё где-то и вернулся в марте. Работает, возможно, будет в начале сезона вторым режиссером. Он - красивый, полон мыслей, планов, стал проще. Похоже, что много передумал, переоценил и решил наверстать упущенное. У него должна бы вторая большая книжка стихов выйти, но пока под большим вопросом: планы на печатание в Союзе писателей нынче малые, все заняты подготовкой к афро-азиатской конференции писателей. Слышится, что Ануар многое меняет, наводит порядок. Жду в пятом "Просторе" статью Олжаса о критике. Очевидно, выйдет его выступление на пленуме, переработанное в статью. Говорят, хорошо выступил.
Была у нас опять тут, в гостях у сына, Анастасия Цветаева. Но уже обессиленная, не хотела встречаться, и мне так и не удалось с нею поговорить. Она совершенно устала и уже не может, очевидно, бередить душу себе - отказала во встрече. Уехала опять в Москву. Придется ли когда-нибудь поговорить со старушкой? В начале года пришла к нам в продажу книга ее воспоминаний. Я тебе купил, но забыл Наташе отдать cразу. Она тебе привезет, очевидно, ее летом нынче. Ты уже, наверно, прогрыз книгу стихов Марины? В продаже ничего выдающегося не было за это время. Я, правда, из-за безденежья и из-за "некогда" мало следил, но, судя по покупкам Марата, ничего такого особенного не было, да и редко и мало поступают книги сейчас. Очень редко. Был двухтомник Эдгара По, то же, что вошло в толстый том, который, кажется, ты имеешь. Были из ЖЗЛ Зорге, Леся Украинка, Даль, Некрасов. Сборник стихов всех русских поэтов "О русская земля", сборник Поля Элюара из серии "Лит. памятники". Лев Успенский издал новую книгу "Ты и твое имя, имя дома твоего" - как бы дополненное издание его прежней книги "Слово о словах". Я ничего из этого, кроме Эдгара По, для тебя достать не мог. У меня испортились отношения с книготорговцами, а главное - нет грошей на это дело. Марат еще успевает кое-что перехватить, а я - до слез обидно - остаюсь часто с носом. Мне как-то на лит. вечере подарили отличное издание Блока - большое, подарочное, 70-го года, в "Худ. литературе" вышло, с иллюстрациями М.Рудакова, на отличной бумаге с цветными иллюстрациями. Не могу нанюхаться на эту книгу. Блока люблю по-особенному, глубоко и нежно. Ты прости, что травлю тебе душу. Буду стараться приобрести для тебя, если что будет хорошее. Ждем последний сборник Вознесенского. Забыл, как он называется.
И потихоньку занимаюсь археологией. Попал с нею (видел, нет?) в пятый номер "Журналиста" - по-дурацки меня критикнули свои же братья во пере. Нынче хочется поехать в большую экспедицию на юг области, там совершенно неисследованные места и очень много интересного. Сам собираю экспедицию, на энтузиазме, не знаю еще, что получится, в крайнем случае один махну. Больно уж душа горит. Какая-то страсть у меня к древней жизни, сильнее всех остальных моих хобби.
Сейчас в городе гастролирует Джамбулский театр. Народ идет валом. Они даже решили продлить гастроли на неделю. Наши поедут в Семипалатинск, а сейчас на выезде по области. Рая Хаперская со мной задружила. Олег вроде бы простил меня. Я думал, он и руки не подаст, но он удостоил, и даже встречались с ним до отъезда на гастроли. Ушли Лилю Вежакину. Кажись, поделом. Пискунов тут. Поставил "Сирано де Бержерака", но не очень - нет ни у одного актера голоса, дикции, а там такие стихи в переводе Айхенвальда! Я в газете поддерживал постановку, ибо ее тормозили как неплановую, но потом рецензию не стал писать, ибо - не то вышло. Но приняли спектакль удивительно хорошо.
Были за эти времена фильмы - не знаю, видишь ли ты их, - "Гойя", "Ромео и Джульетта", "Захар Беркут". Первый, на мое понимание Гойи, не удался. Нет там ни Гойи как человека и творца, нет ни его страстей и поисков. А вот шекспировская вещь в постановке того самого англичанина, что, помнишь, обещал когда-то дать по-своему "Ромео", - вышла удивительно прекрасно, просто восхитительно, шедеврально, как говорят современные пижоны. Хотелось бы, чтобы ты ее скорее посмотрел. Это - чудо. Такое редко в наши дни бывает на экране. Ах, и фильм, черт возьми! А "Захара Беркута" довженковцы испортили. Мне нравятся фильмы на исторические темы, но тут полное разочарование: эпоху начала Руси дали как-то глупо, мелко, без находок, без понимания эпохи. Но это моя оценка.
Прости, что пишу сумбурно и с перескоками. Не знаю, можешь ли ты мне написать, но я тебе буду потихоньку писать о новостях. В отпуск поеду в середине июля, тогда на время замолчу, а пока буду тебе пописывать.
Крепко жму руку. Желаю бодрости духа, крепости нервов. Надеюсь, ты держишься крепко. Надо, Наум, выдержать. Будь здоров. До встречи в следующем письме.
Сергей Музалевский".
Повторяю: я привел только первое письмо... Но их было немало: накопилась целая пачка. Я сохранил их все, до единого, и потом привез домой вместе с письмами жены и других близких людей. И во всех письмах Сергея - тщательная информация о новостях в литературе, искусстве и бытовой жизни Павлодара. В конверт часто вкладывал перепечатанные на машинке стихи Евтушенко и различные газетные вырезки, в том числе со своими собственными статьями. Он спасал меня от изолированности и, самое главное, стремился сохранить поэтический настрой души, сознавая, что при потухшем сердце человек начинает деградировать. Даже в самом стиле подчас проявлялась его душевная нежность.
"Пиши, Наумушка, когда есть время. Будь здоров, не падай духом". Так заканчивалось письмо, написанное в конце ноября 1972 года, когда до моего освобождения оставалось всего три месяца с хвостиком. Он отлично понимал, что последние месяцы ожидания свободы - самые тяжкие в психологическом отношении.
9-го марта 1973 года я был освобожден и через два дня, сопровождаемый своим братом Лазарем, благополучно прибыл в Павлодар. Из всех друзей и знакомых первым прибежал ко мне Сергей. Мы обнялись, он беспрерывно хлопал меня по плечу, тряс, осматривал со всех сторон:
- Чертяка! Жив и здоров! И вроде бы не очень изменился. Только похудел малость. Ну ничего, Наташа откормит... Главное - держаться дальше. Может быть, на первых порах тебе здесь будет трудней, чем там... Но не горюй, я рядом, не дам тебе скиснуть, буду постоянно тормошить, встряхивать...
И стал докладывать обстановку. Власти поняли, что перегнули палку, но будут делать вид, что поступили правильно. Тот факт, что я вернулся ровно через полтора года, в соответствии с судебным решением, внушает надежду. Если к человеку по-прежнему относятся с политическим недоверием, то перед освобождением его иногда провоцируют на компрометирующий поступок, и... появляется повод для удлинения срока. А тут - небольшой срок от звонка до звонка. Значит, все в порядке.
- Предполагаю, что там за тобой хорошо следили и поняли, что ты не опасен, - рассуждал Сергей. - Поэтому придираться не будут. Но и мелькать часто на виду у всех тоже не позволят. Должно пройти время... Понимаешь, у них такой девиз: советский суд - самый справедливый в мире, ошибок не бывает...
- Но, Сергей... Ведь Хрущев признал и не такие мелкие ошибки, а и глобальные. Он реабилитировал и выпустил на волю миллионы людей...
- Ты еще и царя-освободителя, Александра Второго, вспомни... О чем ты говоришь, Наум? Хрущева давным-давно турнули. Да и умер он уже... Как раз тогда, когда тебя арестовали. Черт знает, что такое - какой-то символ жуткий... Сейчас совсем-совсем другие времена...
И он стал меня убеждать, чтобы я не стал тратить зря время, пытаясь восстановиться на прежней должности в пединституте, - не возьмут, хотя есть вакансии...
- К тому же ходят слухи, что тебя лишили степени и звания, - смущенно добавил он.
- Диплом кандидата наук и аттестат доцента при мне! - резко ответил я.
- Так-то оно так, - все так же смущенно продолжал Сергей, - но ВАК принял какое-то решение... По ходатайству твоего пединститута. Убежден, что это было сделано по совету прокурора Иванова... А впрочем, кто его знает... Институт и сам мог проявить инициативу. Ведь надо же продемонстрировать свою идеологическую стойкость...
- Никто меня об этом официально не извещал! И никто не отбирал ни диплома, ни аттестата!
- Да потому и не отобрали, что поняли: перегнули палку, действовали сгоряча... Но решение ВАКа все же существует, я его видел собственными глазами, показал Кирш... А Катеринин - тот даже сокрушался: "Какого ученого потеряли, какого преподавателя лишились!" Понимаешь? Ну и времена... Делали из-под палки, но все-таки делали, а потом сокрушались и хватали себя за голову... Откровенно говоря, мне их жалко: они такие же пострадавшие, как и ты, но только с обратной стороны...
Я взглянул на Сергея, и вдруг - до боли сердечной! - мне тоже стало жалко его... Я понял, какие душевные муки он испытал, затеяв этот разговор. Но иначе поступить не мог: уж раз взялся "доложить обстановку", то должен был сорвать с моих глаз романтическую пелену и приготовить к новым испытаниям... Чтобы снять напряжение, я, смеясь, сказал:
- А знаешь, Сергей, в зоне я получил еще один диплом - диплом каменщика второго разряда!
- Да ну?! - оживился он. - Покажи!
И вот он держит в руках коленкоровое "удостоверение", выданное "гр. Шаферу Нахману Герш. в том, что он действительно окончил индивидуально месячные курсы каменщиков с оценкой удовлетворительно". А далее очень солидная приписка, что по постановлению квалификационной комиссии мне присвоена квалификация каменщика второго разряда. И подпись председателя комиссии...
- Ну и ну! - восторгался Сергей. - Так это же сюжет для Ильфа и Петрова! Хотя вдвоем вряд ли бы они справились, пригласили бы на подмогу Катаева и Зощенко... Подумать только: значит, сначала ты получил диплом кандидата наук, потом аттестат доцента, а затем, как венец всему, - удостоверение каменщика! Потрясающая биография!
В комнате сразу повеселело. Разговор принял другой оборот. Наташа принялась поить нас чаем с вареньем.
- Не стремись сейчас устроиться на работу, - говорил Сергей. - Потерпи до осени... А потом, перед началом учебного года, найдется вакансия в какой-нибудь школе...
- Все-таки школа, а не институт?
- Да пойми: сначала нужно пройти идеологическую проверку в школе, а потом уж, через год-два...
- Целых два года?
- Наум, наберись терпения, это не так много. К тому же ты будешь заниматься любимым делом, преподавать литературу...
Год-два... Если бы мы могли предположить, что это продлится целых восемнадцать лет! Да, целых восемнадцать лет я был отлучен от преподавательской деятельности в институте... И как хорошо, что тогда я об этом не догадался. Иначе, возможно, не захотел бы жить...
И вдруг я выпалил (сам не знаю, как это получилось):
- Сергей! Что-то слишком уж тщательно ты разработал мое будущее поведение... И вот эти рекомендации твои... Сознайся: тебя кто-то проинструктировал, перед тем как ты пришел ко мне?
Сергей сильно побледнел... Да и я опешил от сказанного. Наступило молчание, долгое, тягостное...
- Наум, - наконец вымолвил Сергей, - при других обстоятельствах я бы просто поднялся, ушел, и больше ноги моей не было бы в твоем доме. Но я понимаю твое состояние... Ты только что вернулся оттуда, и теперь в каждом готов видеть... готов видеть...
- Не в каждом, Сергей, не в каждом... Прости, пожалуйста. - Я взял его за локоть. - Прости, пожалуйста... Прости, если можешь. Сам не знаю, как ляпнул такое.
- Ну ладно, разгрузимся и перейдем к основной части, - деловито ответил он. - Ты ведь не собираешься до осени сидеть на шее жены - так?
- Так, - рассмеялся я.
- Вот на эту тему я и хочу с тобой поговорить. Ведь для тебя главное - творческая работа... Так?
- Ну ты же знаешь...
- Вот и не давай засохнуть мозгам, трудись над книгой о Дунаевском, которую задумал перед арестом. А попутно пиши статьи и заметки для нашей "Звездочки" - вот у тебя и появятся деньги на карманные расходы. Темы самые разные: новые книги, спектакли, фильмы... Только не обижайся, Наум, писать придется под псевдонимом.
- Если с моего ведома и согласия - пожалуйста! Ведь тогда наш конфликт произошел из-за твоего своеволия... А сейчас, по доброму согласию, - пожалуйста! Так и быть, буду подписываться своим композиторским псевдонимом: Н.Гитин.
- Нет, Наум, - мягко возразил Сергей. - Этот псевдоним кое-кто помнит. Нужно закамуфлироваться более тщательно. Вот Наташа сейчас перелистывает том Жуковского - давай превратим сего поэта в женщину. То есть из Василия, сделаем Василису. Будешь подписываться: В.Жуковская. Здесь нужно учесть психологию читателя. Если кто-то догадается, что это псевдоним, то в качестве потенциального автора он будет перебирать женские, а не мужские имена, и ничего не найдет. Чуешь?
...Итак, 12 марта 1973-го года я вернулся из заключения домой, а через две недели, 27 марта, за подписью "В.Жуковская" появилась статья "Щедрость таланта" - рецензия на концерт московского гостя, известного пианиста Александра Бахчиева, выступившего на сцене павлодарского музыкального училища.
Резонанс последовал на другой же день. Раздался звонок от Сергея:
- Наум, ты не будешь возражать, если следующая твоя рецензия выйдет под одним из моих псевдонимов - или С.Метелица, или С.Маринин?
- Ну раз ты меня предупредил, то - пожалуйста. Мне все равно. А что, собственно, случилось?
- Да, понимаешь, опять эти звонки в редакцию... Откуда, мол, появилась такая профессиональная музыковедша Жуковская. Мы, дескать, о такой не слыхивали, а у нас как раз вакантное место теоретика, хотим с ней познакомиться.
- Ну и прекрасно, пусть возьмут меня на работу. Не знаю, как насчет теории, но историю музыки буду читать с удовольствием, причем с проигрыванием пластинок из моей фонотеки.
- Наум, мне не до шуток, хотя, может быть, ты говоришь серьезно.
Помнишь историю с рецензией на концерт Валерия Климова? Тогда я мог объяснить, кто такой Шафер. А сейчас что прикажешь делать? Как мне объяснить, кто такая Жуковская? Главное, что трубку в редакции берет кто попало, и никто ничего не может ответить. Ведь правду знает только Витя Семерьянов. Думаю, что наш шеф, Молотов, догадывается, но делает вид, что ничего не знает...
В общем, 5 апреля моя рецензия на кинофильм "Сибирячка" вышла за подписью С.Маринина. Извещаю об этом не потому, что сильно дорожу своим авторством (рецензия получилась рядовой и, пожалуй, во многом банальной), а потому, чтобы будущие исследователи творчества Музалевского, знающие его псевдонимы, не приписали ему лишний шаблонный опус. Попутно спешу добавить: это был единственный случай, когда моя статья вышла под его псевдонимом. Всё остальное, подписанное С.Марининым, принадлежит Сергею Музалевскому...
Вскоре после инцидента с "Сибирячкой" раздался звонок от Сергея:
- Все в порядке, Наум! Тащи нам свои статьи за подписью Жуковской. Мы тут приобщили к тайне еще двух-трех человек и сообща решили, что такая подпись годится. Будем все сваливать на твою Наташу. Ведь ее имя не под запретом. Мало того, пока ты там отсиживал, мы пару раз печатали ее заметки, да и информацию о ней давали, не скрывая законной фамилии - Капустина. Короче говоря, официальная версия будет такая: статьи и рецензии пишет Наталья Капустина под псевдонимом Василиса Жуковская. На ее имя и будем выписывать гонорар.
- Выходит, что именно она будет мне давать деньги на карманные расходы...
- Но заработал же их ты! Так или не так? Наташа будет выдавать тебе зарплату, как кассир. И твое мужское достоинство не пострадает.
После этого я стал конвейером выдавать статьи и заработал не только на карманные расходы, но и на поездку в Москву - были у меня там дела (как, впрочем, потом и в Томске), лишь косвенно связанные с темой данного повествования, поэтому распространяться не буду. Но вот мои статьи и рецензии... Боже, о чем я только ни писал! Это были рецензии на хоровые, инструментальные и сольные концерты, на спектакли местных и заезжих драматических трупп, на неисчислимое количество кинофильмов, на литературные новинки... Считаю необходимым добавить, что я писал не только с целью заработка. Мне была небезынтересна тематика, и о многих вещах я писал (пусть скорописью) с подлинным увлечением. Это не случайно: ведь героями моих статей подчас были светила в области исполнительского искусства: скрипичный дуэт Гидона Кремера и Татьяны Гринденко, всемирно известный пианист Лев Власенко, гениальный виолончелист Даниил Шафран (ценя Ростроповича, я тем не менее всегда отдавал предпочтение Шафрану), уникальная певица Зара Долуханова, обладавшая изумительным колоратурным меццо-сопрано...
Однажды моя Наташа взбунтовалась:
- Да я скорее отрежу себе язык, нежели подтвержу, что это написано мной!
Дело в том, что на протяжении многих лет она неизменно выполняла функцию первого читателя и критика моих опусов, а тут случай особенный: уж коли в редакции ее считают автором, то надо более строго относиться не только к содержанию и стилю, но и к выбору тематики... А Сергей стал мне подбрасывать и черновую работу: править письма малограмотных читателей (это еще ничего) и рекламировать книги, которые я вовсе не собирался читать (это было ужасно). Однажды он сказал:
- Наум, мы все пишем по велению сердца, но, как пояснил Шолохов, сердце каждого из нас принадлежит партии. Короче: даю тебе партийное задание - надо заняться обозрением и пропагандой книг, которые залеживаются в книжных магазинах. Ну нельзя же все подряд отправлять в макулатуру, это же огромный убыток для государства!
- А какого черта вы издаете собрание сочинений Брежнева на казахском языке, когда его и на русском никто не покупает!
Мы во время этого разговора мирно попивали у нас дома чаёк, и я хорошо помню, что Сергей поперхнулся. Затем отреагировал:
- Смотри, сядешь во второй раз и выйдешь не скоро... Давай считать, что ты ничего не сказал, а я ничего не слышал.
И тут положение спасла моя "идейная" супруга - будто вышеприведенные слова были произнесены вовсе не ею:
- Раз надо - значит надо. Только для подобных статей следует придумать другой псевдоним.
- А что тут придумывать? - обрадовался Сергей. - Где Жуковский, там рядом и Батюшков. Подписывай подобные обзоры именем Батюшкова.
- Зачем же обижать Константина Николаевича?
- А мы проделаем такую же операцию, что и с Жуковским. Уж коли Василий стал Василисой, то пусть Константин станет Констанцией. И два великих поэта не будут в обиде.
В общем, Наташа, которая, кстати, и сама была склонна к сочинительству (в особенности ей удавались лирико-автобиографические миниатюры), попутно совместила в себе Василису и Констанцию... Ну а я за нее отдувался: писал под именем К.Батюшковой обзоры залежавшихся методических пособий по школьным программам, которых терпеть не мог, но одновременно с охотой рецензировал и серьезные литературоведческие исследования (например, несколько книг о Пушкине) и даже книги по философии. И однажды заслужил благодарность - не то от П.Побережникова, не то от нового главного редактора В.Онухова - за обзор книг о партийных публицистах. Сергей передал мне эту благодарность в той форме, в какой она была предназначена для Наташи:
- Молодец этот (?!) Капустин! Написал кратко, емко и точно! После чего мне стало ясно, что все мы втянуты в какую-то странную игру: с одной стороны, балансируем на острие, с другой - получаем удовольствие, как на маскарадном бале... А тут еще как-то один очень симпатичный подполковник КГБ, встретив меня на улице, поздоровался и спросил:
- Ну и когда вы думаете распсевдонимиться?
Из чего я сделал вывод, что КГБ мне не мешает и что вся эта перестраховочная суета исходит прежде всего от партийных органов. Правда, эти инстанции взаимосвязаны... Но ведь в московских изданиях (прежде всего в журнале "Музыкальная жизнь") я начал печататься под собственной фамилией! И ничего... Значит, моя фамилия все-таки отсутствует в так называемых "запретных списках", которые, как правило, рассылались во все издательские организации Советского Союза. Чудеса, да и только. А говоря иными словами. - полнейшая нелогичная дребедень, несусветная перестраховочная белиберда, исходящая от местных идеологов.
Белиберда-то белиберда, но с ней приходилось считаться. Поэтому я не особенно распространялся насчет своих московских успехов. Всегда помнил замечательный афоризм самобытного киноактера Бориса Андреева: "Если бог тебя заметил - молчи, чтоб черт не увидел". Ну а Сергей подчас рассуждал таким образом:
- Прекрасно, что у тебя теперь два женских псевдонима. Ведь может найтись какой-то дотошный читатель, который начнет докапываться по поводу универсальши Жуковской: то, мол, о Шопене пишет, то о партийных публицистах - так не бывает...
Да если бы только два женских псевдонима... Эпизодически появлялись и другие. Скажем, редакции срочно требуется статья на тему воспитания. Тут уж подписи В.Жуковская или К.Батюшкова никак не подойдут. Требовались трафаретные подписи типа Иванов, Петров, Сидоров... Такие фамилии не застревают в памяти читателя, сама же статья может вызвать общественный резонанс. И вот у меня стали появляться статьи за подписью Н.Петровой. Я писал о проблемах вечерней школы, анализировал диспуты типа "Всегда ли аттестат зрелости является показателем зрелости духовной" и еще бог знает о чем. Причем стремился сохранить царственный вид при откровенной конъюнктуре.
Были еще и другие псевдонимы, вызванные просто переменой климата в редакции "Звезды Прииртышья". Потребовался новый камуфляж -даже тогда, когда я продолжал писать на любимые темы (например, рецензии на опереточные спектакли) в стиле В.Жуковской. И вот Виктор Семерьянов вынужден был готовить подобные статьи за новой подписью: С.Степанов. И, наоборот, Людмиле Гришиной удалось "протащить" две статьи под моим законным композиторским псевдонимом: Н.Гитин. Чему я несказанно обрадовался, так как первая статья была посвящена Иоганну Штраусу, а вторая - Заре Долухановой.
Правда, публикация второй статьи меня во многом и огорчила: в ней оказались грубые корректорские погрешности. При других обстоятельствах я не стал бы особенно переживать (обычные "накладки" в газетной практике), но директор филармонии Владимир Николаевич Линчевский проинформировал меня, что Долуханова, собираясь из гостиницы в аэропорт, успела за чашкой черного кофе прочитать мою статью...
Как говорится, я не взвидел света Божьего... Да это же несмываемый позор! Великая певица, самая первая из советских вокалисток получившая Ленинскую премию, прочитала, что знаменитая "Колыбельная" из оратории Сергея Прокофьева "На страже мира", оказывается, не имеет никакого отношения к этой самой оратории (так и было напечатано: "Колыбельная" и "оратория"), подлинное название "Сицилианы" Перголези - "Лихилиана". Ужас!
Современный газетчик, прочитавший эти строки, вероятно, снисходительно улыбнется: подумаешь - делов-то! Любой напечатанный материал - это уже успех: так стоит ли сокрушаться из-за каких-то пустяков? Но, как старый автор, свидетельствую: были, были времена, когда писатель или журналист мог провести бессонную ночь всего лишь из-за одной неправильно поставленной запятой. Потому что он дорожил точностью выраженной мысли, дорожил своим авторским достоинством.
И вот я звоню в аэропорт: когда самолет уходит в Москву? Ответ: через два часа, а регистрация начнется через полчаса. Хватаю запасной экземпляр "Звезды Прииртышья", наскоро исправляю ручкой корректорские нелепости, выбегаю на улицу и ловлю первое попавшееся такси: "В аэропорт! Скорее! Опаздываю!" К счастью, не опоздал. Вбежал в зал аэропорта и сразу заметил в длинной очереди к контрольной калитке Зару Долуханову и ее аккомпаниатора Владимира Хвостина. Успел-таки вручить статью со своими исправлениями...
Были и еще другие довольно забавные недоразумения... Расскажу лишь о двух из них, имеющих отношение к имени И.О.Дунаевского. Подготовил я как-то статью к 75-летию со дня рождения моего кумира. Захожу вечером к Музалевскому, чтобы посмотреть корректуру (обычно я не смотрю газетных корректур, но к тому, что писал о Дунаевском, относился весьма ревниво, стремясь устранить возможные неточности в печатном тексте). И не зря зашёл. Мне сразу же бросился в глаза подзаголовок "К 70-летию со дня рождения И.О.Дунаевского".
- Сергей, - сказал я, - не к 70-летию, а к 75-летию.
- Накладочка, - спокойно ответил Сергей и ручкой исправил дату. -Бывает...
Посидели мы с ним полчасика, посудачили о том о сем... И уже прощаясь, снова взглянул на корректурный лист, и... кровь бросилась в голову. Вместо заглавия "Первый классик советской песни" крупным шрифтом красовалось: "Первый классик советской власти".
- Сергей, - едва пролепетал я. - Эт-то что такое?
Сергей схватился за трубку телефона, тут же швырнул её и выбежал из кабинета. Минут десять я сидел в оцепенении, слушая разноголосые выкрики из коридора и гулкий шум беготни. Наконец, появился Сергей. Стоя в дверях, перед тем как подойти к своему столу, он широким жестом перекрестился (такого за ним никогда не водилось) и торжественно произнёс:
- Наверное, всё-таки есть Бог на свете! Это он тебя сюда направил. Представляешь, что произошло бы завтра, в день выхода номера?!
Ещё бы не представлял... Вся Павлодарская область была бы извещена, что "первым классиком советской власти" был, оказывается, не Владимир Ильич Ленин, а Исаак Дунаевский.
Кстати, в практике "Звезды Прииртышья" это был не первый случай политического ляпсуса. Попахивало "системой"... До этого был снят с поста главного редактора В.С.Молотов, поскольку в одном из номеров газеты оказались перепутанными подписи под снимками наших главных государственных деятелей: под портретом Брежнева красовалась подпись "А.Н.Косыгин", а под портретом Косыгина - "Л.И.Брежнев".
История с Дунаевским закончилась благополучно. Но шок, испытанный Музалевским, отразился на первой накладке: дата осталась неисправленной. Номер газеты так и вышел с подзаголовком: "К 70-летию со дня рождения". Но на это уже никто, кроме автора статьи, не обратил внимания.
Другие случаи были не столь опасными, но для меня - более неприятными.
Дело в том, что в период моего отлучения от пединститута, когда мне пришлось длительное время работать в вечерней школе № 3, я неоднократно бывал жертвой весёлых розыгрышей со стороны лиц, которые, как ни странно, относились ко мне с уважением и даже сочувствовали моему положению. Психологическую основу этих розыгрышей мне трудно определить - скорее всего они были обусловлены серостью быта, который иногда хотелось разукрасить экзотическими красками. А в вечерней школе бытовые будни, похожие друг на друга, разукрашивались различными застольями, в особенности накануне какого-нибудь праздника. И вот одно из шумных застолий (был бы повод!) провели в ресторане "Восток" по случаю благополучного закрытия XXV съезда КПСС. Как всегда, я упирался, когда мне насильно подливали вино или водку, но на этот раз мое сопротивление ни к чему не привело, потому что учитель черчения Павел Григорьевич Адамейко, необузданный остряк и душа всех наших увеселений, проявил особое усердие в стремлении довести меня до кондиции.
- Вряд ли Наум Григорьевич выпьет такой фужер водки, - засомневался директор школы Рахимберды Жакиянович Аликов. - Он и обычную рюмку с трудом опрокидывает.
- А вот мы сейчас посмотрим! - с самоуверенным торжеством воскликнул Адамейко. - Товарищи, прошу тишины для объявления важного сообщения. Сейчас вы все станете свидетелями великолепного зрелища. Вы увидите, как непьющий Наум Григорьевич до дна осушит фужер... не с шампанским, нет, а с ядрёной водкой. Итак, провозглашаю тост! Предлагаю Науму Григорьевичу выпить за здоровье товарища Леонида Ильича Брежнева и за осуществление всех решений, намеченных двадцать пятым съездом Коммунистической партии Советского Союза! Ура!
За столом воцарилась настороженная тишина. Все мгновенно поняли жестокость тоста по отношению к бывшему политзаключённому, который в данный момент должен выдержать испытание на лояльность к политике коммунистической партии и возвысить свой голос в честь её решений и постановлений, которые смогут быть осуществлены только при наличии крепкого здоровья у нашего дорогого Леонида Ильича. Рядом со мной сидел учитель истории Василий Афанасьевич Солодченко, капитан в отставке, ветеран войны и труда. Он наклонился к моему уху и прошептал:
- Наум Григорьевич, выпивайте скорее. Я хорошо знаю характер нашего юмориста. Если не выпьете за все решения комплексно, он заставит вас пить за каждый пункт этих решений в отдельности, а потом уже персонально за здоровье Брежнева. Так что выпейте сразу, и дело с концом...
И я выпил. Раздались громовые аплодисменты и восторженные выкрики типа: "Кто бы мог подумать!", "Ну и Наум Григорьевич!", "Да с ним просто невозможно соревноваться!", со всех сторон мне стали протягивать нанизанные на вилках ломтики лимона и колбасы...
Понимая, что лояльность убедительно доказана и что через несколько минут меня неприлично развезёт, я поднялся из-за стола, пожелал всем весёлого отдыха и, сославшись на нездоровье жены, попросил разрешения удалиться, надел пальто и вышел на улицу...
И тут на свежем воздухе меня стало качать по всем направлениям. Я сел в первый попавшийся автобус, который повёз меня не на улицу Дзержинского, где жил, а прямохонько на тракторный завод, откуда я пешком добрался до дома аж во втором часу ночи... Дверь открыла Наташа - на ней не было лица:
- Я уж не знала, куда звонить - то ли в милицию, то ли в морг...
В ответ я запел... Нет, не "Шумел камыш", а "Угас огонь вечерней зари", за что тут же получил высшую похвальную оценку: "Пьяница несчастный!"
Другой розыгрыш был более серьёзным, и более жестоким. Дело в том, что во второй половине 70-х я стал "пробивать" в московском издательстве "Советский композитор" свою книгу "Дунаевский сегодня". Вначале она была принята вполне благожелательно, а затем вылетела из плана на целых семь лет по дурацкой прихоти некоего доморощенного шутника, которого привёл ко мне домой Марат Динерштейн как любителя музыки Дунаевского. Намеренно не называю его фамилии, потому что, во-первых, поняв свою вину, он потом чуть ли не на коленях просил у меня прощения, а во-вторых, его уже нет в живых, и я не хочу тревожить тень усопшего. А произошла эта история таким образом.
Карагандинский театр музыкальной комедии привез в Павлодар свой спектакль "Вольный ветер", поставленный по знаменитой оперетте Дунаевского. И в газете "Звезда Прииртышья" была напечатана моя рецензия, разумеется, за подписью В.Жуковской. Конечно же, и сам Марат, и его дружок отлично знали, кто скрывается за этим псевдонимом - тем более что в Павлодаре о Дунаевском никто, кроме меня, не писал. Вертлявый и юркий дружок стал сразу же рассыпаться в комплиментах:
- Прочитал вашу рецензию. Здорово! Я ведь обожаю Дунаевского... Знаю, что в Москве готовится к изданию ваша книга. Но не хватает терпения дождаться ее выхода. Может быть, вы мне позволите прочитать ее в рукописи. Ведь у вас наверняка должен быть второй экземпляр.
- Пожалуйста! - с искренней готовностью ответил я. Мне всегда льстило, когда кто-то проявлял интерес к моим писаниям об Исааке Осиповиче.
Дней через десять приятель Марата вернул мне рукопись.
- Здорово! - сказал он. - Ничего подобного не читал прежде. Но вот у вас есть специальная глава, где вы анализируете интерпретацию "Вольного ветра" в различных опереточных театрах. И очень ловко туда включили свою рецензию на спектакль карагандинцев. Вы не боитесь, что вас могут обвинить в плагиате? Ведь в "Звезде" рецензия напечатана за подписью В.Жуковской.
- Не боюсь, - ответил я. - Во-первых, в Павлодаре каждая собака знает, кто тут пишет о Дунаевском. А во-вторых... во-вторых, до Москвы "Звезда Прииртышья" не доходит.
- Как знать... как знать... - загадочно ответил Маратовский дружок и, попрощавшись, ушёл.
И здесь я должен сразу оговориться, что всё, что произошло потом, к Марату Григорьевичу Динерштейну уже не имеет никакого отношения. Наоборот, узнав о происшедшем, он проник в один из цехов тракторного завода, нашёл своего дружка, обхватил его щуплую фигуру своими крепкими руками профессионального физкультурника, приподнял над головой, плюхнул вниз и произнёс:
- Ты! Кусок говна! Как ты смеешь называть меня своим учителем по части юмора? Разве таким шуткам я тебя учил? Если ты немедленно не извинишься на коленях перед Шафером, то на всю дальнейшую жизнь останешься придавленным инвалидом! - И Марат (который сам мне об этом рассказал) сжал с двух сторон его щёки, отчего у бедняги аж хрустнула челюсть.
Так что же произошло? Наш шутник отправил номер "Звезды Прииртышья" с рецензией на "Вольный ветер" в Москву, в издательство "Советский композитор" - причем без сопроводительного письма, а просто так: пусть, дескать, побегают, порыщут, ничего страшного, ведь в конце концов докопаются до истины, и всё закончится благополучно. Тут интересен сам процесс беготни и паники в издательстве... Почему же не получить от этого удовольствие?
Теперь прошу читателя осознать то "удовольствие", которое я испытал, получив на официальном бланке "Советского композитора" письмо, строго выдержанное в интонации спокойного делового стиля:
"Москва, Садово-Триумфальная ул., 14 12
2 февраля 1976 г.
Уважаемый Наум Григорьевич!
Ознакомился с рукописью Вашей книги "Дунаевский знакомый и незнакомый" (первоначальное название книги "Дунаевский сегодня". -Н. III.). Она произвела благоприятное впечатление: очерковая точность сочетается в ней с оригинальной тематикой. Однако в силу непредвиденных обстоятельств возникла необходимость тщательной проверки источников формирования текста Вашей будущей книги. Лишь после этого Ваша заявка будет отправлена на редсовет.
С уважением
Главный редактор И. Ильин".
Это был самый тяжелый период в моей творческой жизни. Не хотелось что-либо делать. Целыми днями я лежал пластом на диване, ничего не писал, не занимался пластинками, не слушал музыку, пропускал занятия в вечерней школе, перестал посещать сходки в клубе книголюбов "Фолиант"... Приехал из Целинограда мой брат Лазарь, чтобы поддержать меня морально, но невольно, не желая этого, усугубил моё слабодушное состояние: уточнил некоторые детали, связанные с хамским поведением некогда боготворимого мною преподавателя КазГУ, которого я, в сущности, спас от ареста, а он, в силу своей амбициозности и глупого доверия к вышеупомянутой "дамочке", по чьей инициативе началась вся эта кутерьма и волна обысков в Алма-Ате, стал распространять слухи, что обыск на его квартире был произведён чуть ли не по моему доносу. Тот факт, что посадили меня, а не его, он абсолютно игнорировал. И на все сложности, связанные с сокрытием большого количества самиздата (кроме "процесса Бродского"), которое попало ко мне от него, ему тоже было плевать.
Вот тут-то опять в роли спасителя появился Сергей Музалевский. Конечно, он мог бы пойти простым путём: поговорить с редактором "Звезды Прииртышья" и добиться письменного подтверждения, что все материалы за подписью В.Жуковской принадлежат Н.Шаферу. Но тогда редакционная тайна была бы раскрыта, и неизвестно, как бы отреагировал обком партии... Поэтому перед Сергеем стояла ближайшая цель: просто поднять меня с дивана. Иногда он забегал даже не ко мне, а к Наташе. Сквозь полуоткрытую дверь, ведущую в мой кабинет-спальню, до меня доносились его импульсивные реплики:
- Его надо поднять с дивана, как Обломова. В каком направлении действовать? Нужно его чем-то встряхнуть! Но чем? Что придумать?
И придумал.
- Наум, - сказал он однажды, подсев на стуле к моему "обломовскому" дивану. - Наши женщины из "Фолианта" соскучились по тебе. Говорят: без него, мол, обсуждение книжных новинок проходит скучно. А тут надвигается праздник 8-го марта... Если не придёшь, они смертельно обидятся... Надо сделать музыкальный коллаж, из твоих пластинок - с соответствующим женским содержанием. Я буду в роли ведущего. И, кроме того, мы задумали создать мужской ансамбль частушечников, но закамуфлированный под женщин - в платочках и передниках. Текст для частушек я уже написал с помощью Борьки Позднякова, а мелодию заимствовали у Аверкина, из его "Ярославских ребят". Единственная загвоздка - нет у нас балалаечника.
