Н.Шафер. Нас сблизил Глазунов

(из воспоминаний о Е.А.Седельникове)

Я познакомился с Евгением Александровичем Седельниковым, когда ему было всего 27 лет. Бывший фронтовик, он блестяще закончил учёбу в Казахском государственном университете имени Кирова и сразу же был назначен сначала заместителем, а затем и деканом филологического факультета. А я только что поступил на первый курс и невольно оказался свидетелем его первых шагов в науке, в педагогической и административной деятельности. Наше общение на первых порах имело, можно сказать, анекдотический характер. Дело в том, что вначале я попал в разряд так называемых "экстерников" и не имел права присутствовать на очных занятиях. А в те времена правила соблюдались довольно строго: присутствие студентов на лекциях проверялось почти ежедневно... И вот в разгар какой-нибудь лекции, когда преподаватель импульсивно растолковывает студентам очередной тезис, раскрывается дверь, входит в сопровождении секретарши Евгений Александрович и начинает проверять по списку присутствующих. Неоднократно следовал сакраментальный вопрос:

- А почему присутствует Шафер?

Потом, когда из "экстерников" меня перевели в "очники", этот вопрос стал звучать в другой редакции:

- А почему отсутствует Шафер?

Короче говоря, на некоторое время за мной закрепилось прозвище "Присутствует-отсутствует", и этим прозвищем чаще других меня дразнил мой хороший товарищ Владимир Щербаков, будущий известный художник и поэт.

А Евгений Александрович время от времени вызывал меня "на ковёр" в свой кабинет. Помню иронический блеск его глаз, когда, не повышая голоса, почти шёпотом, он распекал меня за пропущенные лекции, так сказать, "по уважительным причинам". А причины действительно были уважительные. Раз в неделю, по понедельникам, я брал уроки композиции у Евгения Григорьевича Брусиловского, и в этот день я уходил из университета сразу же после первой лекции. И здесь нужно отдать должное Евгению Александровичу: неукоснительно следуя инструкциям и строго соблюдая их, он никогда не превращался в догматика: всегда помнил, что нет правил без исключения. Когда я ему объяснил, что каждый понедельник, с двенадцати до часа, я занимаюсь у Брусиловского (или у него дома, или в консерватории), он широко развёл руками и уважительно воскликнул:

- Ну-у-у... Раз вам выпала такая честь, то давайте что-нибудь придумаем. Случай исключительный...

Не каждый бы так отреагировал. Дело в том, что Седельников был, оказывается, пикантным меломаном. Не хочу сказать ничего худого о других любимых преподавателях, но Евгений Александрович был единственным, кого я мог встретить в оперном театре или на филармоническом концерте. А наш разговор о Брусиловском закончился таким образом.

- Угадайте,- сказал Евгений Александрович, — кто из русских композиторов мой самый любимый?

Я стал бойко перечислять с вопросительными интонациями: Глинка? Чайковский? Мусоргский? Рахманинов? По мере моих перечислений лицо молодого декана всё больше и больше мрачнело... Наконец, он сказал:

- Несомненно, все композиторы, которых вы назвали, великие. Без них нельзя представить русскую классическую музыку. Но скажите: откуда взялся такой стереотип? Одна и та же обойма при перечислении великих... Других композиторов не было, что ли?

- Может быть, Даргомыжский? — осторожно спросил я. - Или Римский-Корсаков?

- Имена из той же обоймы,- грустно ответил Седельников.

- Тогда, может быть, кто-то из сочинителей прекрасных бытовых романсов: Варламов, Гурилёв, Булахов...

- Глазунов!! - вдруг выкрикнул декан. - Почему вы не вспомнили про Александра Константиновича Глазунова? Он что - не великий? В нашем оперном театре регулярно идёт его балет "Раймонда". Неужели вы ни разу не соизволили его посмотреть и послушать?

- Помилуйте, Евгений Александрович,- я пять или шесть раз смотрел и слушал "Раймонду". Чудесная музыка, море удовольствия...

- Вот видите, - уже тихо ответил Седельников, и я заметил, так у него потеплели глаза. - Почему же вы не назвали этого изумительного композитора?

- Так ведь вы уже ответили, Евгений Александрович, - рассмеялся я. -Обойма. Привычка к старой обойме...

- А его симфонии вы хорошо знаете?

- Только четвёртую. Её часто передают по радио. Уже с самых первых тактов она захватывает в плен... Помните, как в первоначальной теме нежно звучит английский рожок?

- Ещё бы! А как в этой теме волшебно сочетаются русские и восточные интонации? Просто чудо... Но знаете, я очень люблю ещё и его пятую симфонию. Она вам знакома?

- Ненавижу нагромождённую весёлость,- говорил он. - Оптимизм должен выражать состояние души, как у Штрауса и Дунаевского. Его невозможно внедрить в общество насильно.

Острослов, любитель хорошего анекдота, неисправимый курильщик, он в глубине души был безграничным романтиком. Но романтизм всегда сочетался в нём с твёрдостью и принципиальностью; он бескомпромиссно оценивал людей, с которыми ему приходилось общаться, в том числе и коллег по кафедре.

Я неоднократно пытался залучить его к себе в гости:

- Евгений Александрович, я за эти годы собрал большое количество пластинок Глазунова: все симфонии, скрипичный концерт в разных исполнениях, полностью балет "Раймонда" и фрагменты из других его балетов, много романсов и конечно же ваш любимый "Концертный вальс". Приходите, послушаем, поностальгируем, вспомним прежние времена...

Но он всё откладывал и откладывал по разным причинам... Я пытался разными способами соблазнить его:

- Евгений Александрович, а ведь "Концертный вальс" у меня в том же самом исполнении, в каком мы его слушали в пятидесятые годы. Дирижирует Самуил Самосуд. Тот самый. Другие дирижёры как-то иначе нюансируют -это не то. Приходите... Окунёмся в старые времена.

И тогда он ответил просто и исчерпывающе:

- Вы, очевидно, забыли, что дважды окунуться в одну и ту же реку невозможно...

И я понял, что он бережёт дорогие ощущения тех далёких лет и не хочет их расплескать... Ведь мы уже давно не те. Кто знает, как сейчас будет восприниматься "Концертный вальс"? Может быть, он вызовет у нас старческую слезливость и мы неприлично расчувствуемся... А может быть, он оставит нас холодными и равнодушными - ведь с годами теряется острота ощущений...

Мне кажется, Евгений Александрович больше всего остерегался второго. Он не любил разочаровываться ни в людях, ни во временах... Он просто хранил в своей душе дорогие чувства и был им верен.

Статья опубликована: Филология: вчера, сегодня, завтра. Сборник научных трудов памяти Е.А. Седельникова. — Павлодар, 2008. - 576с. ISBN - 9965-08-272-3

Издание осуществлено при поддержке Посольства Российской Федерации, ОО "Славянский культурный центр" и при личном участии Заслуженного деятеля культуры Российской Федерации В.И. Хотиненко

Редакционная коллегия сборника:

А.Р. Бейсембаев - д.филол.н., профессор (председатель), З.К. Сабитова - Д.филол.н., профессор, Т.И. Кузина - директор ОО "Славянский культурный центр", Н.Г. Шафер - к.филол.н., профессор, Н.Ф. Крылова - к.филол.н., Л.Е. Токатова - к.филол.н., М.Т. Шакенова - к.филол.н.

Анотация:

Настоящий сборник посвящается профессору Павлодарского педагогического института, доктору филологических наук Евгению Александровичу Седельникову, одному из основоположников теории парадигматических отношений в синтаксисе. Научные идеи профессора Е.А. Седельникова известны не только в нашей стране, но и за рубежом.

В сборник включены статьи учеников и коллег Е.А. Седельникова, продолжающих лингвистические концепции по актуальным вопросам исторического и современного синтаксиса. Памяти Е.А. Седельникова посвятили свои работы ведущие ученые - лингвисты и литературоведы - Казахстана, России, США.

Рекомендуется специалистам-филологам, преподавателям высшей и средней школы, соискателям, магистрантам, студентам.