И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман.
Переписка И.О.Дунаевского и Л.С.Райнль. 1950 год.
7.II.1950 г.
Дорогая Людмила! Как же могло случиться, что моя новогодняя телеграмма Вам осталась даже без вежливого ответа? Как могло случиться, что единственным человеком, не поздравившим меня с моим 50-летием, оказались Вы?
Я долго накапливал в себе это большое недоумение и обиду, которая стала перерастать в серьезную тревогу. Я не могу поверить в то, что Ваше молчание не имеет очень веских причин. Что с Вами? Благополучно ли у Вас? Не случилось ли что-нибудь в Вашей жизни дурное, что выбило Вас из обычных отношений ко мне, человеку, которого Вы давно назвали самым большим другом?
А может быть, произошло и что-то иное, большое, важное, что увело Вас совсем от старых стремлений и привязанностей?
Пожалуйста, напишите мне немедленно. Я буду ждать Вашего ответа с надеждой на то, что Вы живы и благополучны хотя бы в меру того "благополучия", которым Вы за последние годы так щедро наделены судьбой. Ваши последние письма ко мне сообщают о новых всяких несчастьях, и мне очень тревожно, не случилось ли чего-нибудь непоправимого.
Но в Ваших последних письмах проскальзывают и хорошие нотки каких-то личных просветлений. Мне хотелось бы, чтобы Вы меня забыли (если уж тому суждено) только от нового большого Вашего личного счастья. Хотя это и больно, и обидно, и жестоко забывать старых друзей, но... мне всегда так хотелось, чтобы Вы были счастливы, что я готов смириться с Вашим молчанием. Правда, и в этом случае меня не покинет надежда, что, попривыкну в к счастью, Вам все-таки захочется поговорить со старым другом из Москвы.
Не забудьте же моего адреса, Людмила, и оставьте для памяти хоть один конверт.
Это письмо я посылаю с уведомлением о вручении, так как очень беспокоюсь о Вас. А ведь если с Вами что-нибудь случится, никто не даст мне знать.
Но я молюсь за Вас всем моим богам и уповаю на Вашу скорую весточку.
Ваш И. Д.
15/II-50 г.
Милый, милый друг!
Самым большим, самым радостным для меня подарком ко дню моего рождения явилось Ваше письмо, мой хороший! И в этот же день - вторая радость: по радио слушала передачу о Вашем юбилее и чествование Вас. Как замечательно тепло приветствовали Вас, какие хорошие были выступления. Особенно хорошо говорили дети, и Вы в долгу перед ними: за Вами еще много новых, замечательных песенок, которых ждут от Вас не только дети... Очень понравилось выступление Пырьева, да и другие речи тоже были замечательны. Я так горжусь Вами, так рада за Вас! Но мне глубокую боль причинил Ваш справедливый упрек в том, что только я, и именно я, не приветствовала Вас в этот большой и хороший день Вашей славной, светлой жизни. Я, которая с радостью приняла бы на себя от Судьбы все то, что причиняло Вам неприятность или боль, - только чтобы Вам было хорошо и радостно и Вы творили бы свою замечательную музыку, такую же чудесную, как весь Ваш внутренний облик.
Мой дорогой друг! Мне очень грустно. Вы всегда ошибались, приписывая мне хорошие черты. Я очень мнительна. Мне приходится со стыдом признаться, что я не знала и сейчас не знаю точно даты Вашего рождения - кроме того, что Ваше 50-летие будет в 50-м году. Поэтому я предусмотрительно, поздравляя Вас с Новым годом, поздравила и с наступающим юбилеем. Это было второе письмо, на которое Вы не ответили. А в своем последнем письме Вы говорили о том, что теперь я, очевидно, забуду Вас и что это вполне понятно и естественно. Моей буйной головушке показалось, что Вы как бы радуетесь своему освобождению, тому, что, наконец, отделались от меня, не обижая меня. И в подтверждение - Ваше упорное молчание. Вы не отвечаете на одно письмо, не отвечаете и на другое. И в довершение всего - даже не поздравляете меня с Новым годом. Сейчас я убедилась, что в последнем повинна опять наша почта. Я получила всего две новогодние телеграммы, под одной была подпись NN, а под другой - Райнль. Последняя меня смутила тем, что она была тоже из Москвы - мне казалось, что она от Вас, но... незадолго до этого я получила письмо от своего первого мужа, и мама уверила меня, что вполне возможно и естественно получить от него поздравление. И мне было очень тоскливо: казалось, что все померкло вокруг, что почти все люди - плохие, пошатнулась моя вера в людей вообще и во все то хорошее, к чему я стремилась всегда и что служило мне поддержкой в моей трудной жизни. Но сейчас мне даже не хочется об этом вспоминать, мне очень хорошо сейчас, хотя и стыдно было бы смотреть Вам в глаза.
О себе даже не хочется сейчас говорить. Ничего особенного у меня не произошло, да и не могло произойти, кроме плохого. Но об этом сейчас говорить не время.
Мой новый друг пишет мне хорошие, но осторожные письма, и я не пойму, чем это вызвано - недоверием или чем-либо другим. Хотелось бы мне вас познакомить, Вы помогли бы мне лучше разобраться во всем. Возможно, удастся приехать в марте в Москву. NN предпринимает многое для этого, но наша администрация не хочет меня отпускать, боится, что я уйду с завода.
Мама с большим вниманием выслушала радиопередачу о Вашем юбилее, но... осталась огорченной, так как ей очень хотелось услышать Вас, Ваш голос.
Исаак Осипович! Желаю Вам долгих, долгих лет хорошей и радостной жизни. Творите по-прежнему свою чудесную музыку. Спасибо Вам за все, чем являлись Вы для меня, маленького человечка, который любит Вас такой большой любовью.
Ваша Л.
21.II.1950 г.
Людмила, дорогой друг! Я получил, наконец, Ваше письмо. Я далек от того, чтобы обвинять Вас в нарушении законов дружбы, но я могу решительно и категорически заявить Вам, что 1) не было таких писем или письма от Вас, которое осталось бы без моего ответа; 2) новогодняя телеграмма была Вам послана мной значительно раньше срока с надписью "Доставить 1 января" и была адресована на почтовый ящик в Арамиле. Удивительно, что почтовая неряшливость вторгается в наши отношения весьма некстати и в весьма ответственные моменты. Ну, будем считать инцидент исчерпанным.
Вы мало о себе пишете, но и этого достаточно, чтобы поругать Вас за то, как мало нужно Вам, чтобы разочароваться в дружбе. Почему и на каком основании Вы решили, что я могу хотеть "освобождения" от Вас? Чем Вы так угнетаете мою жизнь, мешаете ей, что я могу хотеть избавиться от Вас? Поистине, надо обладать большой мнительностью или юмором, чтоб так думать.
Я выслушал Ваши нежные упреки в письмах после Вашего возвращения из Москвы. Я эти упреки внешне заслужил, но внутренне я остался для Вас тем, кем и был все эти годы. Ничто не изменилось в том Вашем образе, который я привык беречь в своей душе. А то, о чем я Вам осенью писал, и то, что немного разошлось с представлениями о Вас, имеет такое в сущности маленькое значение, что давно стерлось и ушло. Реальность, столкнувшаяся с мечтой, не убила и не могла убить нашей старой, хорошей дружбы. Я не нашел в себе "мужского" отношения к Вам. Я пытливо изучал свои ощущения, считая, что эти "мужские" нотки были бы законны и... желательны, как некая добавочная эстетическая надстройка. Возможно, что если бы она была, вспыхнула при встрече, то украсила бы наши отношения. Возможно, что она представила бы большую опасность для них. А поскольку существует такое "возможно", я недолго предавался этим мыслям, считая, что самое главное существует. И это самое главное в том, что по-прежнему хотел и хочу Ваших писем, Ваших бесед, Вашего тихого голоса, Вашей нежной и теплой дружбы.
Вы мало пишете о себе, Людмила. Мне это нужно потому, что в Ваших предыдущих письмах появился мажор желание жить и побеждать. Где они?
Почему Вы не пишете о здоровье Вашего сына? Как у его окончилась беда с сотрясением мозга?
О себе скажу, что по-прежнему много работаю. Сейчас в работе "Летающий клоун"52. Жалко, что Вы не слушали моего авторского концерта 29 января. То, что Вы слышали по радио, это была часть записи моего юбилея, состоявшегося 28 января, т. е. на два дня раньше моего фактического 50-летия.
19 марта состоится мой открытый концерт в Зале им.Чайковского. Потом собираюсь ехать с концертами в Ленинград.
Людмила! Жду Ваших писем.
Люблю Вас и крепко целую.
Ваш И. Д.
Т е л е г р а м м а
7.III. 1950 г.
Хоть Вы не хотите меня знать - шлю Вам мои поздравления Женским днем наилучшие пожелания здоровья успехов счастья
Дружески Ваш Дунаевский
11/III-50 г.
Милый, дорогой мой друг!
Я снова пишу Вам и радуюсь этому, хотя на душе у меня тяжело. Но об этом после!
Моя поездка в Москву, кажется, сорвалась, и я очень сожалею, что не смогу присутствовать на Вашем открытом концерте 19-го марта. Но Вы говорили мне, что будете с концертами в Свердловске. Ваши планы не изменились?
О себе писать нечего, да и не особенно хочется. Я очень много работаю, очень устаю. Бывают у меня и взлеты, бывают и срывы, но желание побеждать не исчезло. Только большая тяжесть у меня на сердце, то, что мешает мне свободно держаться и плавать и, как камень на шее, тянет на дно. Это мои дети, главное - Юрка. Я не знаю, что мне делать с ним. Он очень, очень болен. Падение, безусловно, сыграло свою роль. Внешне ничего не изменилось. Но с того времени я замечаю за Юркой две огромные перемены: он с неохотой идет в школу, старается под любым предлогом улизнуть от занятий, учиться стал хуже. И вторая - совсем почти потерял аппетит, очень похудел. Я стараюсь по возможности разнообразить ему питание, но с моей семейкой это довольно трудно. Он очень нервен и раздражителен, при этом у него бывают сильные головные боли и повышенная температура. С ним очень трудно. Летом его просто необходимо послать в санаторий на лечение, маму не мешало бы тоже. Значит, мой отдых срывается и в этом году.
Ну вот, опять мрачное письмо. Но это то, что гнетет меня, о чем Вы спрашиваете, и я не могу не посвятить Вас в это.
А теперь я хочу напасть на Вас. Не находите ли Вы, милостивый государь, что я слишком терпелива, и пора бы эту добродетель вознаградить и выслать хоть что-нибудь из обещанных нот и стихов. Как по-Вашему?
Кроме того, мама покоя не дает - все спрашивает о своей песенке; уж очень хочется ей увидеть ее в грамотном изложении. Она сегодня просмотрела в поисках Вашего имени всех лауреатов Сталинских премий и страшно возмущалась тем, что не встретила его. Мне тоже обидно за Вас, за то, что Правительством не отмечено так, как нужно, Ваше 50-летие. Но Вы должны утешиться и гордиться тем, что большинство - весь народ - знает, любит, ценит Вас и никогда не забудет. Вы для народа бессмертны.
Подаренную Вами книгу "Честь смолоду" с Вашим шутливым посвящением у меня кто-то "зачитал". Страшно жаль книги, но не найду следа.
Я в этом году с особой жаждой жду весну. Жду и не могу дождаться. У нас недавно на заводе умерла как-то странно, от неизвестных причин, одна молодая, здоровая женщина. На меня эта смерть произвела большое впечатление, и появилось нехорошее предчувствие, что и для меня этот год может оказаться последним. Я не хочу смерти, страшно боюсь ее. Когда в ясный солнечный день вдруг подумаю о смерти - сразу все кругом темнеет, тускнеет, я чувствую холод и сырость, и жуть заползает мне в сердце. Бр-р-р.
Исаак Осипович, славный мой, Вы мне простите это письмо, а я в следующий раз постараюсь написать Вам другое, не покрытое плесенью, а играющее всеми красками полнокровной жизни. Вы только не забывайте меня и пишите почаще. А 19 марта я желаю Вам большого и заслуженного успеха.
Не можете ли Вы мне прислать свою лирическую песню из "Кубанских казаков"? Она очень мила.
Будьте здоровы и радуйте всех по-прежнему своим творчеством.
Ваша Л.
Т е л е г р а м м а
15.III.1950 г.
Очень огорчен письмом прошу не падать духом полностью рассчитывайте на мою дружескую помощь обязательно напишу
Шлю сердечный привет
Дунаевский
17.IV.1950 г.
Дорогой мой друг! Сегодня я уже должен трепетать перед Вами, вымаливая прощение за мою неаккуратность. Мне больше хотелось бы писать о Вас, но придется давать объяснения и писать о себе. Постараюсь короче.
Жизнь моя в Москве стала до того трудной и отрицательно влияющей на творческую работу, что мне уже дважды пришлось бежать из Москвы для спасения моего "Клоуна" . Самый страшный день моей жизни - это тот, когда в процессе создания какой-нибудь новой музыки я за этот день ничего для нее не сделал. Вы можете представить себе всю угнетенность моего духа, когда, при необходимости быстрой реализации клавира "Клоуна", я отсчитывал дни за днями, в течение которых я ни на йоту не двигался вперед. Мысль мертвела, будучи не в состоянии сосредоточиться на работе, войти в атмосферу сюжета и образов. Беспрерывные заботы и дела, связанные то с одним, то с другим делом, умопомрачающее количество телефонных звонков, заседаний, совещаний - все это мучит, терзает, угнетает. Я всегда любил свой рояль, свой кабинет, свой стол и скептически относился к так называемым "домам творчества". Однако на этот раз поддался советам друзей и отправился в Дом творчества нашего Союза [композиторов] в Старую Рузу - в 100 км от Москвы. Я не ожидал, что увижу: 1) превосходную природу, на фоне которой находится этот Дом; 2) превосходные условия для работы, которые умно и тактично создаются очень внимательным и дисциплинированным аппаратом53. В моем распоряжении была трехкомнатная дача - типа коттеджа со всеми удобствами культурного быта, хорошим роялем и т. д. Первый раз я пробыл пять дней (23-28 марта), второй раз - десять дней (6-16 апреля) и натворил столько хорошего, что в Москве оно бы только мечталось. Сейчас, благодаря этому, "Клоун" так подвинулся, что театр приступает в ближайшее время к постановке, намеченной первой премьерой летнего сезона. Какова же моя работа, какова ее оценка со стороны театра и тех, кто ее уже слушал? Отзывы очень хорошие, и я думаю, что новая оперетта не будет хуже "Вольного".
И все-таки я хочу поскорее закончить о себе и перейти к Вам. Милая Людмила! Я уже привык к тому, что, получая Ваши письма, я жду какой-нибудь очередной пакости, приготовленной Вам милейшей фортуной. Это стало, к сожалению, лейтмотивом Вашей жизни, и я все жду и надеюсь, когда же Судьба пошлет Вам хоть немного счастья и благополучия. Что-то промелькнуло радостное в Ваших зимних письмах, а потом и Вы уже сами ничего об этом не пишете. Мираж? Случайный проблеск? А потом это ужасное несчастье с Вашим сыном. Я так переживаю все это, потому что сам по-отцовски понимаю, какое это несчастье - болезнь твоего дитяти. Самое главное, что все те болезненные явления, о которых Вы пишете, безусловно связаны с сотрясением мозга. Тут нечего себя успокаивать, а надо предпринимать очень срочные и квалифицированные врачебные меры. И неужели завод, которому Вы отдаете столько сил, не может сделать для Вас хотя бы то, чтобы поместить сына в хорошую больницу в Свердловске? А это положительно необходимо, но дожидаясь санаторного сезона.
Вполне понятно, что все это угнетает Вас. Но почему Вы вдруг заговорили о смерти, о каких-то предчувствиях? Людмила! Я не узнаю Вас, и мне странно читать Ваши строчки. Я даже не хочу ссориться с Вами по этому поводу, а тем паче говорить банальности. Но если бы Вы знали, как мне хочется Вас утешить и как мне хочется, чтобы Вам было хорошо. Вы мне представляетесь человеком, которого опутали сетью, из которой он никак не может выкарабкаться. На меня страшно влияет Ваше состояние. Мне кажется, что все это от того, что я очень люблю и ценю Вас и Вашу чудесную душу. И мне ужасно хочется, чтобы Вам было хорошо. Но не вздумайте скрывать от меня Ваши переживания сочинением "многокрасочных" писем. Это не нужно мне. Мне нужна Ваша настоящая радость, чтобы я мог порадоваться вместе с Вами. Чем же я могу Вам помочь, мой друг? Подумайте и напишите, не стесняйтесь.
Мой милый друг! Мне стыдно, очень стыдно, что Вы напоминаете мне о моих обещаниях. Но клянусь Вам, что просто руки не доходят до этого. В этой сумасшедшей жизни нередко забываешь о самых важных вещах. Песни из "Кубанских казаков" посылаю Вам. Вскоре вышлю изданные 5 номеров из "Вольного ветра" (они через три дня появятся из печати) и мой сборник песен, изданный в связи с юбилеем.
А уж с маминой песенкой подождите еще немного. Я очень тронут Вашим возмущением по поводу недооценки моей личности, но... сие дело от нас не зависит. Что же касается Сталинской премии, то фильм "Кубанские казаки" будет обсуждаться за 1950 год, так как он вышел уже после окончания сессии Сталинского комитета. Думаю, что фильм этот будет премирован. Если судить по громадному резонансу и распространению, какие сейчас получила моя музыка, то надо надеяться, что и я не буду обижен. Но... все может быть. Так сейчас все зыбко, так много посторонних соображений влияют на оценку людей и их работы, что трудно что-либо предугадывать. Вы правы, когда пишете, что по сравнению с любовью народа все остальное - ничто. Я всегда смотрел так, а теперь тем паче. И я работал раньше и теперь работаю не для наград и премий. А так называемая официальная оценка? Она так подмочена людьми, вертящимися вокруг нас, она изобилует вследствие этого таким количеством нелепостей, что скоро потеряет свою ценность и значение. Поэтому - работать, только работать, пока твое дарование способно производить ценности и пока твоя музыка способна радовать сердца. Что может быть выше личного удовлетворения, личной убежденности в правоте и нужности твоей деятельности?
Позвольте мне крепко поцеловать Вас и пожелать Вам радости и счастья. Жду писем.
Ваш И. Д.
25/IV-50 г.
Мой дорогой друг!
Для меня было очень приятным сюрпризом получение от Вас нот и письма накануне весеннего праздника. Хитрец! Вы знаете, чем замолить свою вину! И вместо грозного обвинения в измене и непостоянстве приходится Вас же благодарить за доставленную мне радость - Ваш подарок. Вы, конечно, знаете, что моя радость и благодарность - от чистого сердца. И как часто можете Вы, при желании, доставлять мне эту радость!
Вчера слушала по радио музыкальный очерк о Вас - и до сих пор под обаянием Вашей музыки и Вашего образа. Да, я могу отдать должное своему вкусу, когда в чудесное время светлой и трепетной юности полюбила Вашу музыку. Вы заслужили себе бессмертие, и Ваши песни долгое, долгое время будут петь и любить простые люди всех стран. Такое сочетание - чудесный музыкант и прекрасный человек! Я горжусь Вами и немножечко собой - за то, что имею право называть Вас своим другом. Но иногда мне кажется очень странным, что в вихре блестящей и бурной жизни Вы сумели разглядеть и понять такого маленького человечка, как я, что я имею какое-то влияние на Вас и Ваше творчество.
Мне еще очень много хорошего хотелось бы Вам сказать, но боюсь, что Вы будете меня обвинять в пристрастии или "сочинении". Да и поздно уже, а завтра у меня трудный день. А вы еще ждете чего-то нового и хорошего в моей жизни. Но, милый друг, у меня без перемен, ничего ни хорошего, ни плохого. Зимняя радость - не мираж, а скорее случайный проблеск. В одном из своих новых друзей я уже жестоко разочаровалась, но в другого - верю до сих пор. Здешняя жизнь меня засасывает до отчаяния, я скоро начну пускать пузыри. Если бы Вы могли спасти меня от нее, вырвать отсюда! Боже! Какой несбыточной мечтой кажется мне жизнь в Москве или под Москвой! И подумайте, что мечта всей жизни может иногда не осуществиться из-за какого-то пустяка. Мне, например, при возможности найти работу в десятках мест, никогда не жить в Москве из-за невозможности получить квартиру. К сожалению, в нашей жизни доминирует материальная основа. Да кто знает? Может быть, в других условиях и моя жизнь сложилась бы совсем иначе. А сейчас? Ну чем можете Вы мне помочь? Изменить мое материальное положение Вы не можете, да я и не хочу, чтобы наши отношения вылились бы в такую форму. Достаточно того, что Вы уже сделали для меня. Но подумайте: мама моя одевалась очень хорошо, а я в своей жизни помню только одно хорошее платье - то, которое подарил мне отец на заре моей юности. А после его гибели я уже не имела возможности иметь то, что мне хотелось, или то, что мне нравилось. И так во всем. И вот, когда жизнь начинает катиться под уклон, мысль цепенеет от ужаса небытия, а сердце раздирается болью от невозможности обладать желаемым, устроить жизнь так, как хочется. Сейчас жизнь становится труднее из-за того, что дети растут, заботы о них - тоже. А Юрий! Многих лет жизни стоит он мне! Да что и говорить! Вам многого не понять потому, что это нужно испытать на собственной шкуре.
Больше об этом я писать не хочу и не буду. Но я не хочу ни Вашей жалости, ни помощи - слышите, мой друг?
У нас стоит чудесная погода, и все мы с нетерпением ждем майских праздников. Пользуюсь случаем поздравить Вас с ними и пожелать подольше Весны в Вашей жизни и творчестве.
А в Москву я все же надеюсь вскоре попасть. Хорошо бы к премьере Вашего "Летающего клоуна"! Надеюсь, что Вы сможете уделить и моей особе хоть частичку своего времени.
Мой дорогой друг. Сейчас по радио передают Вашу музыку, и я оторвалась от письма, чтобы внимательно ее выслушать. С тех пор как у меня дома появился репродуктор, я чаще слышу Вашу музыку, и она всегда действует на меня ободряюще: она такая жизнеутверждающая! Как будто лично Вы говорите мне слова привета и ободрения.
Но возвращаюсь к своему письму. Вначале у меня было желание не писать ничего, что могло бы Вас огорчить. Но, прочитав Ваше письмо до конца, мне стало стыдно за свое желание. Возможно, что настроение мое усугубилось тем, что И. 3., человек, которого я называла другом, оказался просто мелким жуликом, удравшим вместе с моими подъемными (и не только с моими), которые он выманил у меня под предлогом приобретения у своих необыкновенных знакомых материала и меха на мое зимнее пальто. Причем мне не так жалко денег, которые не были для меня лишними, как того, что я потеряла человека. Видно, жизнь меня так и не научит трезвости и расчетливости. Ну, об этом хватит.
Мне гораздо приятнее сказать Вам, что песенки из "Ку-эанских казаков" здесь все распевают. Особенно "Каким ты был". Но мне также очень нравится хоровая песня54, да и "Ой, цветет калина" тоже очень хороша. Но с особо большим нетерпением я жду обещанных нот из "Вольного ветра", вся музыка которого блестяща и великолепна, ужасно хотелось бы услышать хоть кусочек из "Клоуна". Будьте здоровы и счастливы, желаю Вам творческих всяческих других успехов!
Не думайте, пожалуйста, что я всегда грущу и хнычу, не утратила еще способности радоваться Вашим успехам, улыбке моих детей, солнечному дню и многому другомy. Но разве Вы не верите предчувствиям? Мне кажется, что я стала больше ценить жизнь потому, что мне скоро придется с ней расстаться.
Надеюсь в этой жизни еще с Вами встретиться!
Ваша Л.
3/VI-50 г.
Мой дорогой друг!
Теперь моя очередь каяться перед Вами: мне так стыдно то, что я еще не поблагодарила Вас за чудесный подарок, доставивший мне столько радости. Я только очень сожалею, что в присланном Вами сборнике55 имеются лишь отдельные вещи, а не все. В частности, жаль, что нет арии Матери и куплетов Герцогини56. Возможно, мне удастся иx получить неофициальным изданием? Да, милый друг? Также благодарю Вас за сердечные строки, обращенное ко мне57. Они мне очень дороги.
Жизнь моя течет по-прежнему, без особых изменений. Пришлось опять повозиться с огородом, прибавилось забот и на работе. Я очень устаю и не дождусь, когда можно будет получить отпуск. К сожалению, на этот раз в Москву съездить мне не придется, хотя очень хотелось бы. Боюсь, что командировку в Москву мне тоже не получить.
Моя переписка как-то оборвалась почти со всеми корреспондентами. NN тоже перестал писать, но скоро его ждут на заводе, и я буду иметь возможность лично выразить ему свое негодование.
Завод наш очень расширяется. В этом году приступили к большому строительству жилых домов и зданий завода. В 1952 году строительство будет завершено, но меня это не радует, потому что отсюда будет трудно вырваться, а меня эта мысль не оставляет.
Исаак Осипович! Сейчас же по получении нот от Вас я засела за них (вообще я играю редко), и Ваша музыка, даже в моем исполнении, привлекла ко мне много посетителей из числа тех, кто ни разу не бывал у меня. В Бобровке тоже оказалось много почитателей Вашей музыки. А мои милые лаборанточки, узнав, что я знакома с Вами и переписываюсь, все время осаждают меня просьбами передать Вам привет и их восхищение Вашим творчеством. Очень они любят Вашу последнюю песенку, вернее, песенки из "Кубанских казаков". Мама тоже из-за этого фильма нарушила свой обет не ходить в кино (с момента потери отца) и вернулась из кинотеатра глубоко удовлетворенной.
Дома у меня без особых перемен. Ребята учебу окончили хорошо, обещала я им поездку в Свердловск и некоторые подарки. Юрка все такой же нервный и раздражительный. Ежик стал уже большим и очень шаловливым. Он очень забавен.
Исаак Осипович, моим девушкам (мне тоже) из произведений других композиторов очень нравятся песенки Носова "Далеко, далеко" и Новикова "У рябины"58. Не поможете ли Вы мне удовлетворить их желание и достать эти ноты? В Свердловске их, к сожалению, нет.
Как поживает Ваш "Клоун"? Когда он увидит свет?
Желаю Вам в этом году отдохнуть хорошенько и также хорошо после этого поработать. Мне помнится, Вы говорили о работе над каким-то балетом. Написали Вы его или нет?59
Ну - до свиданья (когда-то оно теперь последует?). Жду Ваших писем, которыми Вы меня сейчас не особенно балуете. На мое предыдущее письмо Вы так и не ответили, жестокий друг!
Ваша Л.
26/VI-50 г.
Дорогой друг!
Судьба забросила меня в Ленинград, город, в котором я мечтала побывать всю жизнь. Правда, время у меня очень ограниченное: я буду здесь до 6/VII - на конференции работников заводских лабораторий.
От Вас давно не имею никаких известий. Что с Вами? Может быть, суждено нам встретиться в Ленинграде? Это было бы замечательно!
Больше пока ничего Вам не скажу, потому что в открытке не вместишь всего, что хочется сказать, а сказать есть что, и в Вашем дружеском совете я очень нуждаюсь, особенно сейчас.
С нетерпением жду весточки, надеюсь на встречу.
Ваша Л.
29.VI.50 г.
Дорогая моя Людмила! Как я рад, что Вы близко от меня. Но, увы, нам не суждено встретиться в Ленинграде, так как туда ехать мне нет повода и возможности. Вы пишете, что встреча была бы замечательной... После разочарования, которое оставила у Вас прошлогодняя встреча в Москве, я уже боюсь встречаться с Вами. Мне кажется, что наши отношения привыкли к "письменным формам". Жизнь, как она есть, у каждого из нас создает какие-то внутренние помехи для того, чтобы встреча действительно вылилась в те формы, какие соответствуют той большой теплоте и радости, какие, видимо, мы взаимно друг к другу испытываем так много лет.
Вы нуждаетесь в моем дружеском совете? Вы знаете, что я всегда Вам его дам от всей души. Поэтому немедленно напишите мне из Ленинграда, и до окончания Вашей конференции мы успеем обменяться письмами. Поэтому и я сейчас ограничусь тем, что пожелаю Вам всего самого лучшего и радостного.
Ленинград, если сейчас стоит хорошая погода, должен быть в это время особенно красив и величествен. Это город, где каждый угол связывает мою жизнь с чудесными воспоминаниями прошедших и, увы, невозвратимых годов. И я так рад, что Вы будете ходить по тем улицам и площадям, где я часто шлялся в безумном волнении от пьянящей красоты, а иногда и от пьянящих чувств, а реже - от горя. Пройдите на ул[ицу] Дзержинского, 4, станьте на противоположную сторону, у дома № 3, и посмотрите на левый фонарь с окном (выступом) в третьем этаже. Это был мой кабинет. Одно окно еще налево и два справа от него - это была моя квартира. Пройдите на Марсово поле, Вы увидите слева на углу Мойки красивый дом № 1/7. На правой стороне, во втором этаже, второе окно от конца - здесь прошла история моей большой и печальной любви. А если Вы повернете по Мойке, пройдете налево через мостик, Вы увидите церковь, знаменитый храм с мозаикой. Это место убийства Александра П. Здесь пролегал мой маршрут, и здесь около замечательной решетки Михайловского сада мне пришла в голову тема выходного марша из "Цирка", которая окончательно заменила все бывшие до сих пор варианты моих набросков.
Я бы мог без конца рекомендовать Вам прогулки по "моим" местам, но боюсь, что Вы очень устанете.
Крепко и нежно целую Вас.
Ваш И. Д.
2/VII-50 г.
Дорогой мой друг!
Получила Ваше письмо и ужасно рада ему. Почему-то "авиа" пришло с таким запозданием! Рискну послать это письмо обычным способом - возможно, так оно скорее дойдет до Вас.
Решаюсь обратиться к Вам с просьбой прислать мне немного денег. Завод меня немного подвел, а тут я просчиталась - в Ленинграде так много соблазнов! - и оказалась в довольно затруднительном положении. Мой двоюродный брат из Ленинграда выехал, и я никого здесь не знаю. Я знаю, что об этом мне можно было бы не писать, но... мне все-таки трудно обращаться к Вам именно с такой просьбой.
Здесь я пробуду до 7/VII, а 7-го, вечером, выезжаю домой. Ленинград произвел на меня очень сильное впечатление своей красотой, строгостью и величественностью. Я побывала в Эрмитаже, Исаакиевском и Казанском соборах, обегала все наиболее известные места, но из-за конференции свободное время мое довольно ограничено. Завтра еще пройдусь по "Вашим" местам.
В Ленинграде я случайно встретилась со своим "зимним" другом, приехавшим на один из заводов нашей системы в командировку. Встреча была довольно сердечная, но с заметным охлаждением. Но главное не в этом. Я прошу Вас помочь мне в другом, разрешить два моих больших сомнения.
Первое - мой сын. Я уже давно и мучительно думаю об этом и все никак не решусь. Я боюсь за него, за его судьбу, если он останется у меня почти совсем беспризорным, с такими больными нервами - [на попечении] моей бесхарактерной мамы. Он совершенно не слушается бабушки, меня же не бывает целыми днями дома, а Татьяна доводит его до бешенства своей манерой дразниться. Я чувствую, что ему нужен покой и отцовское влияние. Не лучше ли будет для него, если я отдам его сейчас отцу?
Второе. Я на пороге, возможно, больших перемен в моей жизни. У меня появился новый друг, который полушутя, полусерьезно все время предлагает мне стать его женой. Я не знаю, как поступить. С одной стороны, тяжело жить одинокой и не совсем старой женщине, с другой - страшный пример моих прошлых разочарований. Те же противоречия и в моем новом друге. Главное - я не верю в него. Он из интеллигентной семьи, по образованию юрист, неудачник, как и я, одних со мной лет, интересен,- любит и глубоко чувствует музыку и т. п. Его недостатки: любит выпить, прихвастнуть, избалован женщинами. Не могу заставить себя верить ему, хотя он сейчас со мной довольно прост. И вообще в нем странное сочетание изысканного с вульгарным. Не знаю, как мы встретимся после моей поездки, но хочется знать Ваше мнение и Ваш совет (до встречи). Он настойчив, и я иногда боюсь его.
Вот о чем я хотела говорить с Вами при встрече. В письме и половины не передашь того, что чувствуешь. Но я верю в Вас и знаю, что Вы поможете мне разобраться в этом лабиринте. Я жду Вашего письма с большим нетерпением и тревогой. Только не посылайте его "авиа", пошлите лучше заказным или простым.
Как все в мире неустойчиво и неверно! Только наша чудесная дружба неизменна!
Люблю Вас и нежно целую.
Ваша Людмила
Старая Руза, 26/IX-1950 г.
Милый мой друг! Я пишу Вам из Дома творчества Союза композиторов в Старой Рузе, находящейся в 100 км от Москвы, куда я стал частенько удирать для работы. Здесь чудесно, и работа превосходно спорится.
Передо мной специально взятые из Москвы Ваши письма: одно от 25 апреля из Бобровки, одно от 3 июня, открытка от 26 июня из Ленинграда, письмо от 2 июля из Ленинграда. Дальше - молчание. Теперь я хочу объяснить Вам, что произошло. После получения Вашей открытки я написал Вам в Ленинград. На это письмо Вы ответили мне письмом от 2-го июля, в котором обратились с просьбой выручить Вас из стесненного положения. Но бросили простое письмо в ящик только 4-го, а я его получил только 7-го (почтовые штемпели свидетельствуют об этом).
B письме Вы предупреждали, что 7-го вечером уезжаете домой. Таким образом, я был совершенно лишен возможности выполнить Вашу просьбу, к чему был готов с полной душой и радостью Вам служить. Но так как Вы не знали, что Ваше письмо таким роковым образом поздно до меня дошло, то Вы могли подумать бог знает что. Судя по тому, что я потом от Вас ничего не получил, могу заключить, что Вы на меня обиделись. Я долго собирался написать Вам, но за работой, очень усиливавшейся в связи с тем, что решил ехать на юг в августе, я так и не осуществил своего намерения, а Вы тоже не написали мне хотя бы обидчивого письма. И вот сейчас в тиши Старой Рузы я хочу Вам написать.
Может быть, Вы и не помните уже содержания Вашего большого и грустного письма от 25 апреля. И, может быть, многое уже изменила жизнь в Ваших мыслях и настроениях (дай бог!). Но в этом письме, наряду с описанием всех тяжестей жизни, есть одно место, невольно перекликающееся с рассказом о Вашей новой встрече с человеком, предлагающим Вам стать его женой. Немногим более двух месяцев отделяют эти два письма: одно из Бобровки, другое из Ленинграда. В первом Вы пишете о страшном разочаровании в человеке, прикинувшимся Вашим другом и оказавшимся жуликом. Во втором Вы робко хватаетесь за "новое", со всем открытым сердцем пытаясь найти в себе надежду на то, что "это" может оказаться настоящим и хорошим. Я не смог дать Вам совет тогда же, так как глупому случаю угодно было помешать этому, а сами Вы исчезли и не подаете голоса. Я теперь вообще не знаю, уместен ли мой совет или вообще разговор на эту тему. Возможно, что он теперь не требуется. Возможно, что этот друг уже с Вами, а возможно, что Вы претерпели новое разочарование. Но я все же хотел бы Вам кое-что сказать. Красной нитью по всей Вашей молодой жизни проходит безотчетная вера в людей, вера, так зло попираемая этими людьми. Красной нитью проходит Ваше стремление к счастью, к человеческим гармоническим отношениям, - стремление, которое не понимается, опрокидывается Вашим неумением смотреть в дно человеческих сердец, Вашим неумением подбирать для своей большой и оптимистической (в сущности) житейской фантазии таких хороших партнеров, которые эту фантазию, эту мечту могли бы свято хранить, лелеять и претворять ее в жизни. Я уже давно писал, как много Вы страдаете от того, что наделяете людей, свойствами, которые Вам бы хотелось в них видеть, но которых на самом деле у них и в помине нет. Вы жестоко падали в жизни из-за этого, а нет ничего удивительного в том, что теперь, испив в достаточном количестве чашу горечи и разочарований, но сохранив в себе еще капельки светлой надежды на человека, Вы в каждом "новом" эпизоде хотите видеть в целях собственного облегчения что-то хорошее и радостное. Это так понятно и так объяснимо, что рука не поворачивается призывать Вас к аскетической осторожности и сдержанности. Так изнывающий от жажды человек припадает к грязной луже жадными губами и пьет мутную воду. Попробуйте ему сказать, что в воде масса бактерий, что можно заболеть холерой, дизентерией. Разве он Вас послушает в этот момент? В свое время, будучи веселой, радостной, бодрой и верящей в жизнь девушкой, Вы плевали на возможность неудач и разочарований, лишь бы идти навстречу своим желаниям. Теперь Ваша жадность надломилась, в Вашу жизнь редко заглядывает солнце, Вы сгибаетесь под тяжестью жизни, обязанностей и т. д. Вы стремитесь хотя бы к маленькому проблеску в этом мраке и каждый лучик принимаете или готовы принять за бурное сияние. Это тоже понятно, и тут тоже мысль не поворачивается сказать Вам: "Не надо!"
Но в Ваше сердце проник уже страшный яд неверия. Надежды еще сопротивляются ему. Жизнь еще подгоняет Вас, чтобы скорее, скорее схватить этот лучик надежды. Вот почему Вы пишете о "лабиринте", когда в сущности никакого лабиринта и нет! Вот почему то, что в обычных формах и условиях казалось бы простым, в Ваших чувствах приобретает большую сложностью В своем письме от 25 апреля Вы так пишете: "Мне кажется, что я стала больше ценить жизнь, потому что скоро придется с ней расстаться". Согласитесь, что при таких настроениях очень опасны новые разочарования. И все-таки я даю Вам совет: берите! Берите человека, если Вы его любите, если Вас к нему влекут какие-то интересные стороны его характера, даже интересные противоречия, которые так приятно исправлять, сглаживать жизнью, полной дружеского взаимопонимания. Я считаю главным в человеке аристократизм души, ее тонкость, умение и понимать и создавать тонкое. Бегло нарисованный Вами образ этого NN скорее привлекает, чем отталкивает. Конечно, любовь к музыке не есть достоинство для брака, как, впрочем, и любовь к выпивке не есть человеческий недостаток, если он не переходит в порок. Избалован женщинами? Не понимаю этого. Может быть, Вы хотели сказать, имел много женщин? Ну так что же? Этого добра сейчас много, и это не значит "избалован", так как именно частота смены женщин создает внутреннюю опустошенность и стремление к хорошей, чистой женской любви. Любит прихвастнуть? Когда мы завоевываем расположение женщины, мы все так любим изображать себя лучше, чем мы есть! Это простительно!
Но жалко, что Вы не пишете, сколько лет Вашему новому другу. Это могло бы быть свидетельством серьезности его житейских намерений.
Мне немного смешно становится, когда я подумаю, что все эти мои строчки могут уже давно считаться потерявшими силу.
Но я Вам их пишу потому, что всегда желал для Вас большого счастья, всегда думал и считал, что Вы его достойно заслужили. И... всегда считал, что Вам трудно будет сейчас найти человека, достойного Вас, Вашей высокоразвитой души, Вашей чудесной поэтичности и Ваших человеческих стремлений. Может быть, и даже наверное, именно эта трудность является оправданием всех Ваших ошибок. Вы не виноваты, что люди намного хуже Вас.
Как я рад той высокой оценке, которую Вы даете нашей дружбе. Я тоже люблю Вас, Людмила, нежно и по-человечески просто. Пишите мне немедленно. Если Вы уже счастливы, то грешно в счастье забывать друга. Если Вы еще несчастны, то тем более. Если Вы опять разочарованы, то втройне "тем более"
Ваш друг, большой друг, любящий и нежный.
И. Д.
Обо всем другом - после получения Вашего письма.
Забыл еще одно важное: одобряю мысль отдать сына отцу.
Т е л е г р а м м а
3/XI.1950 г.
Шлю предпраздничные поздравления желаю всяческих успехов работе и жизни
Дунаевский
20/XI-50 г.
Дорогой друг!
С трепетом берусь за перо, но надеюсь, что Вы, прежде чем казнить меня, прочтете это письмо, а прочтя, - простите меня. Эта ночь посвящена не сну, а беседе с Вами.
Вы знаете, как мне было не по себе перед отъездом из Москвы. Боже, как я благодарна Вам за то, что Вы дали мне возможность выехать из Москвы. Что было бы, если бы я еще на несколько дней задержалась в Москве!60
Приехала я 12-го утром, отправилась с вещами на свой заводской автобус, а там знакомые женщины сообщили мне ужасную новость: Сережа заболел скарлатиной и отправлен в арамильскую больницу в понедельник, в день моего отъезда. Я, бросив в автобус вещи, мчусь в Арамиль. Там разыскала заразное отделение, но не могу найти Сережу. У меня уже от отчаяния и ужаса мысли стали путаться. Потом одна добрая душа надоумила обратиться в терапевтическое отделение, где я, наконец, отыскала своего Ежика с мамой. К счастью, его не допустили в скарлатинное отделение. Потом оказалось, что он болен в сильной форме ангиной, но в тот день мне огромного труда и сил стоило вырвать его на поруки из больницы. Если бы он пробыл там еще несколько дней и без бабушки - мне бы его не видать: холод, трехразовое питание без молока - и больной крошка 2,5 лет. А он, как увидел меня, так и прилип.
А в это время двое других моих детей остались одни в доме [...] Работники больницы сделали дезинфекцию, испортили мне массу вещей и ушли, прибив к воротам объявление: в доме скарлатина, кто войдет - штраф 50 рублей. И бедные отверженные и голодные дети оставались в страшном и холодном доме трое суток (хорошо, что не больше). К ним украдкой по очереди приходили ночевать еще двое детей, посылаемых одной моей сердобольной знакомой. Спали при свете. Питались картошкой и хлебом.
Теперь это все позади, но даже вспомнить страшно. Неделю я приводила все в порядок, а потом вышла на работу и окунулась в массу накопившихся старых и новых дел. Домой прихожу поздно. Все свободное время оккупировал Ежик, который после болезни особенно привязался ко мне. Он сейчас особенно забавен и объясняется в своих чувствах следующим образом: "Любу кепко маму, мама дагаля маля". Моей же дочери я обязана сохранением своего имущества.
Надеюсь, я заслужила Ваше прощение? Если бы Вы знали, как часто порывалась я писать Вам (и не имела физической возможности выполнить это), как мысленно я разговаривала с Вами - Вы бы не сердились на меня. А Ваше письмо, которое Вы посчитали устарелым, я перечитываю много раз и не устаю восхищаться Вашей проницательностью и знанием жизни. Вы тысячу раз правы, а Ваш "аристократизм души" мне очень понравился. На себя я сейчас взглянула Вашими глазами, как-то со стороны. Действительно, сложность и противоречивость моей душевной конструкции обрекли меня почти на одиночество, а простые человеческие желания и незнание жизни - на страшные разочарования.
Но Вас я "кепко любу" и верю, что это испытанное временем и жизнью чувство никогда не принесет мне разочарования. Если бы моя жизнь была немного легче и я имела бы свободное время, то написала бы историю дружбы с Вами, и это было бы песнью ликующей радости, что Вы существуете и озаряете [мою жизнь]. Подобные мысли и желания все чаще и чаще приходят мне в голову, и когда-нибудь они так заполнят меня, что я не смогу им противиться.
Дорогой Исаак Осипович! Я не имею радиоприемника, но как-то случайно мне показалось, что я услышала, как Вас величали народным артистом. Если это действительно так, то я счастлива за Вас, за то, что Вас оценили по заслугам. Напишите, пожалуйста, поскорее. Как Ваш "Клоун"? Как хотелось бы иметь о нем представление! Но Вы, как всегда, страшно заняты и не догадаетесь мне доставить такую радость.
Да, совершенно забыла поблагодарить Вас за телеграмму, без которой мне было бы совсем тоскливо в праздники. Вам я не послала [ответной] только потому, что собиралась написать обстоятельное письмо. Но - не удалось.
Я очень жалею, что не могу рассказать Вам одну интересную, но нелепую новость, которую узнала сегодня. Но она объяснима и перекликается с некоторыми Вашими настроениями и недовольством. Когда Вы будете в Свердловске - расскажу.
А сейчас Вы, наверное, концертируете, и я целую вечность буду ждать ответа. Желаю Вам заслуженного успеха и счастья. Вы - чудесный человек и самая крупная удача в моей жизни.
Пишите мне скорее.
Ваша Л.
26/ХII-50 г.
Дорогой мой друг!
Что-то давненько от Вас ничего нет. Реже стали Вы баловать меня своими чудесными письмами. И я не так сержусь на это, как раньше.
Сегодня вспомнилось мне то далекое время, когда я была девчонкой, веселой и задорной. Вспомнилось незабываемое наше знакомство. И стало как-то грустно и хорошо.
Мне хочется поздравить Вас с наступающим Новым годом и пожелать всего самого наилучшего: благополучия, успеха, радости, счастья, здоровья - Вам и Вашим близким. Хотелось бы мне хоть один раз встретить этот праздник с Вами. Но Вы, наверное, далеко от Москвы (может быть, в концертном турне?) - и даже словом не ответили на мое предыдущее письмо.
На днях слушали по радио литературно-музыкальную передачу "Дорогие мои москвичи". Наконец-то я своими ушами услышала Ваше новое звание: НАРОДНЫЙ артист республики - Дунаевский. Я очень-очень рада за Вас и от души поздравляю с заслуженной наградой. Меня вообще очень удивляют и восхищают Ваши неиссякаемая энергичность и работоспособность. Мама же пришла в такой восторг от передачи, что решила обязательно написать в радиовещание свой отзыв. Нужно сказать, что она к Вам вообще неравнодушна - и как к музыканту (т. е. композитору), и как к человеку.
Исаак Осипович, пришлите, пожалуйста, обещанный юбилейный сборник Ваших песен. И - если у Вас есть - песню "Голос Москвы": мне хочется обучить здешний хор. С нею связаны у меня некоторые воспоминания - правда, грустные.
У меня дома без особых перемен. Все здоровы - и слава богу. Зима в этом году (пока) очень мягкая, и я просто наслаждаюсь ею. Ребята научились кататься на коньках и все свободное время пропадают на пруду. Меня подмывает присоединиться к ним - придется приобретать ботинки с коньками. Ежику приходится ограничиваться санками. Дня через 3-4 устрою им елку. Они полны нетерпения: только и разговаривают о ней.
Когда Вы будете в наших краях? И как поживает Ваш "Летающий клоун"? Начали ли работу над новым фильмом? Хочется быть в курсе Ваших дел и жизни. Раньше Вы находили возможным присылать мне еще неизданные вещи, а сейчас забываете прислать даже увидевшие свет. А? Милый друг, нехорошо.
Не сердитесь на меня, я шучу. Я же на горьком опыте убедилась, как Вас рвут на части, и Вы даже не можете располагать своим временем.
Кончаю письмо потому, что моя приятельница едет сейчас в Арамиль, и если я не отправлю письмо с нею, то оно дойдет до Вас слишком поздно.
Жаль, что к Новому году у меня нет Омара Хайяма, его поэзия пришлась бы очень кстати.
Еще раз - всего хорошего.
Желаю хорошо встретить Новый год и так же прожить его.
До свиданья!
Ваша Л.
