И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман.
Переписка И.О.Дунаевского и Л.С.Райнль. 1949 год.
Т е л е г р а м м а
2.I.1949.
Шлю свои новогодние поздравления. От души желаю здоровья, счастья, самого замечательного, что сами хотите. Большое спасибо за письмо, которое явилось хорошим новогодним подарком. Напишу подробности письмом. Ноты вышлю обязательно.
Дунаевский
Ночь с 18 на 19 янв[аря] 1949 г.
Пишу под звуки радио - муз[ыкальная] картина "Садко" Р[имского]-Корсакова. Хорошо!
Брал с собой в Ленинград Ваше письмо от неизвестного числа декабря (О, женщина! Вам трудно поставить дату! Что же будут делать потом всякие искусствоведы, которым придется ломать себе голову над "научным" вопросом: "Когда было написано письмо Людмилы Райнль к покойному композитору?).
Я уже побывал в Ленинграде и хотел Вам еще оттуда написать. Но, увы, закружился в вихре всяких званых обедов и ужинов, во время которых "нагружался" до отказа. Но не думайте, что я [именно] по этим "делам" ездил в Ленинград. У меня действительно были очень важные дела. Кстати, я наконец-то смог повидать свой "Вольный ветер" в ленинградской интерпретации ("Садко" окончился), о которой много слышал (начался эстрадный концерт - радио выключаю!). Я остался очень доволен спектаклем, который был 122-м по счету от дня премьеры. Мое присутствие вселило буйный огонек в исполнителей, и спектакль шел очень темпераментно и свежо. Я не могу передать Вам оваций зрительного зала, узнавшего о моем присутствии. Это был триумф, глубоко взволновавший меня. Вообще поездка была содержательной. За мной ходили репортеры, мои речи и встречи записывались на пленку и т. д. Да, конечно, жизнь у меня другая, чем у Вас, и Вы это изволили правильно констатировать. Но... Как же Вы неправы, утверждая, что мне не понять Вас! Я не только хорошо Вас понимаю, я физически ощущаю Вашу жизнь, полную забот, тревог и лишений. Я уже думал над глубокой несправедливостью судьбы, обрушивающей на Вас столько тяжестей. Я никогда не могу избавиться от сопоставлений Вашего образа, такого, каким он мне предстал в далекие прошлые годы, с тем, что сейчас есть. И мне кажется, что где-то совершена Вами большая ошибка, от последствий которой Вы не можете избавиться. Вы вся - Умная, чудесная, светлая! Ваш свет и Ваша (пускай сейчас немножко скептически-грустная) улыбка пробиваются даже сквозь тьму настоящей Вашей жизни. И неужели же вы где-то и когда-то ошиблись в себе? Не поняли, что Вы уготованы для большой и торжествующей человеческой жизни? Отдали свою душу и тело ни за что? Вы в какой-то тяжелый момент потеряли свое большое человеческое достоинство и свою цену! Я скажу Вам без всяких преувеличений: Вы очень интересный человек! Ведь история наших отношений, нашей дружбы основывается именно на пристальном интересе, который веет от всего Вашего облика. Вам приходилось, наверное, испытывать такое чувство, когда читаешь очень интересную книгу. Идешь домой после дел и занятий и с наслаждением думаешь: вот хорошо, что имеется эта интересная книга - сейчас ляжешь и будешь читать. То есть наличие этого интереса уже становится какой-то целью твоей жизни, твоего времени.
Я уже и раньше много Вам писал о том странном и необычайном месте, которое Вы занимаете в моей душе. Ведь, с обычной точки зрения, я Вас не люблю, по Вас не тоскую, не мечтаю о Вас как о женщине. Другими словами, в наших отношениях нет ничего романтического. Но вместе с тем именно Ваши свойства, глубина Ваших переживаний, глубокое душевное Ваше обаяние сделало меня Вашим постоянным "спутником", не теряющим, поскольку это от меня зависит, Вас из виду, глубоко переживающим Ваши невзгоды и печали. Ваше человеческое, незаурядно-человеческое создало во мне ту прекрасную привычку ждать Ваши письма, как ждут свиданья с любимой, писать Вам так, как вдохновенно пишут только тем, кто очень хорошо все чувствует и очень хорошо все понимает. Мы условно называемся друзьями. Пусть так, поскольку мы не подобрали других обозначений. И дело не в том, как называться. И на основе моих ощущений, моих представлений о Вас я могу сказать, что Вы заслуживаете большого и радостного счастья. Придет ли оно к Вам? Зазвенят ли Ваши письма ко мне когда-нибудь этим большим человеческим счастьем? Ах, как я хочу этого! Может быть, даже больше, чем Вы сами. Потому что Вы могли потерять у себя веру в будущее, а я у Вас ее не потерял, не могу потерять. Вы для меня - чуть-чуть оторванная от реальности, от "житейской грязи" (как Вы пишете) - сохраняетесь в том виде, в том образе, который Вы сами, вероятно утеряли. И вот сохранность Вашего образа, его чистота и обаяние, которое я пронес за годы нашего "письменного знакомства", - она-то и составляет силу моего воздействия на Вас. Хочу я или не хочу, вольно или невольно, я Вас показываю Вас такой, какая Вам нужна. [...] Мне трудно выразить ясными словам все то, что есть у меня в душе для Вас. Но почему-то уверен, что я прав. Уверен, что я, Ваш далекий странный друг, еще сыграю какую-то роль в Вашем жизненном пути. Это будет только данью благодарности Вам за Вас. Но я за жизнь, такую, какая она пока есть! И я кончаю свою философию чувств и хочу сказать о другом и по-другому.
Меня глубоко взволновало Ваше письмо. Ни один архилюбящий человек не напишет таких писем! Но каково же мне читать о всех ужасах, обидах и боли, которую Вы переживаете и пережили? Как ни замечательны наши "трансфернальные" отношения, но мне хочется по-человечески Вас пожалеть и по-человечески Вам помочь. Любование "философией чувств" вещь хорошая, но за этим всем стоит простая жизнь с ее простыми потребностями. Наша дружба, особый тембр нашей дружбы не позволяет, как Вы говорите, обрушивать друг на друга ушата простой обиходности. Я бесконечно ценю Ваше трогательное желание уберечь меня от житейской вульгарности. Но я ведь с ней все равно сталкиваюсь. Поэтому снимите меня на некоторое время с пьедестала "неприкосновенности" и поймите, что я обыкновенный, простой человек, желающий, кроме романтики, и проникновения в жизнь во всей ее наготе.
Поэтому я, ломая Вашу гордость, хочу у Вас спросить: что стоит друг, если он при виде горя и печали друга только причмокивает языком от сочувствия и не делает ничего, будучи что-либо в состоянии сделать? Надеюсь, что Вы мой вопрос поняли. И я прошу Вас принять мою помощь. Это для меня ничего не составит, а Вам, я знаю, это необходимо. Кроме того, разрешите мне в качестве новогоднего подарка прислать Вам деньги на покупку радиоприемника, который Вам даст возможность слушать и мою музыку среди другой.
Я жду с нетерпением Вашего скорого письма. А пока я хочу Вам пожелать так много хорошего, как может желать только искренне преданный человек.
Людмила! Верьте! Любите жизнь! Помните, что я этого хочу, и помните, что я думаю о Вас и хочу Вам большого счастья, которое Вы заслуживаете, несмотря на Ваш отвратительный нрав. Видите, я под конец перехожу на шутку, чтобы Вы улыбкой закончили чтение моего письма. А чтоб Вы совсем рассмеялись от неожиданности, я крепко Вас обнимаю и целую, худую и некрасивую. Для моих чувств Ваши габариты не имеют никакого значения. Вы для меня всегда остаетесь обширной и красивой. Вот как!
Ваш И. Д.
Почему нельзя Вам писать в Бобровку? Что это за Бобровка на штемпеле?
1/II-49 г.
Милый друг,
вместо ожидаемой Вами улыбки, я расплакалась над Вашим письмом. Я очень ценю Вашу деликатность, но мне стало так грустно...
Относительно Вашего предложения могу сказать (только Вам я решаюсь сказать об этом откровенно), что я нахожусь в мучительном раздумье: быть или не быть?
С одной стороны, чем ближе становитесь Вы мне, чем теснее незримые нити связывают наши души, тем менее мне хочется, чтобы среди этих нитей была материальная зависимость. Кроме того, если разобраться хорошенько, то в настоящее время очень много людей живет не лучше моего; возможно, они более приспособлены к жизни, имеют подсобное хозяйство и меньшие запросы, но и я отношусь не к рядовым работникам.
С другой стороны, я должна буду Вам когда-нибудь рассказать (только не сейчас) об одной своей маленькой и невинной тайне, из-за которой мне приходится иногда выносить Ваш великий гнев и несправедливые упреки. Обещаю это сделать не позже нынешнего лета!
Другое дело - радиоприемник. Тут уж искушение слишком велико, а я ведь только слабая женщина! Приходится сознаться, что мне это вдвойне приятно, потому что он будет всегда напоминать о Вас. Но позвольте заметить, что, собираясь сделать подарок, не спрашивают о том разрешения. Кроме того, я уже давно и нетерпеливо жду другой, обещанный Вами, новогодний подарок. Или это будет в новом, 50-м году? Придется Вам приурочить эти подарки к другой торжественной дате, хотя бы к моему скорому 32-летию! (Смех сквозь слезы!)
Меня немного удивил Ваш призыв - любить жизнь. Неужели у Вас создалось такое мнение обо мне, что я не ценю жизнь? Наоборот, я страстно люблю жизнь, такую, какая она есть. И чем больше мне лет, тем больше я ценю жизнь, только, к сожалению, мне не удается занять в ней то место, которое хотелось бы. Моя работа, правда, по-своему интересная, тяжелая трудовая жизнь в сельской местности (вот что значит Бобровка) целиком поглощают у меня время и силы, но не захватывают полностью. Гораздо сильнее меня влечет к себе другое, недоступное по разным причинам: я очень люблю искусство - музыку, хороший театр, литературу, живопись. В свое время я подвизалась на всех этих поприщах, но всегда неуверенность в себе, своих силах мне мешала. Я всегда отношусь к своей особе критически и очень редко бываю довольна собой. Также очень люблю танцы и спорт и занималась ими с детских лет. В Москве, в годы студенчества, увлекалась легкой атлетикой, коньками, лыжами, акробатикой, художественной гимнастикой. Была хорошим спринтером и выступала на первенство Москвы по гимнастике. Недурно рисовала, писала. На сцене рискнула выступить сравнительно недавно, в Крыму (удалось преодолеть свою застенчивость) и с довольно шумным успехом (у нас был хороший режиссер). В общем - задатков было много, а ничего не вышло. Всему виной - мой характер и воспитание. И главное, как Вы очень чутко заметили, была совершена ошибка, непоправимая ошибка, за которую расплата - моя жизнь. Эта ошибка - мой первый брак, распявший мое человеческое достоинство до такой степени, что я перестала сама себя уважать. Потом - годы войны, годы тяжелой и упорной борьбы за жизнь, свою и близких мне людей. После войны - вторичная ошибка, происшедшая тоже от жажды жизни и любви, и потом уже жизнь не для себя, заботы не о себе. Даже вечерами, вместо отдыха, стараешься взять какую-нибудь дополнительную работу. А если бы не эти земные цепи, я бы еще взлетела, да еще как! Ведь я сейчас и зрелее, и умнее, и жаднее к жизни, чем когда-то!
Но... Об это "но" часто приходится спотыкаться. Ведь добровольные цепи - самые прочные в мире.
Мой маленький сынишка опять тяжело переболел: у него было двухстороннее воспаление легких, и этот крошка девять суток не сходил с наших рук - моих и мамы - и все время жалобно стонал. Я от бессонницы и переутомления чуть сама не заболела, но не хотела думать о печальном исходе, как все предсказывали. И вот он опять тянет ко мне свои ручонки и безмятежно-ясными глазенками смотрит мне в душу, а потом с легким щебетаньем припадает беззубым ротиком к моей щеке. В эти мгновенья можно простить и забыть многое, и кровь теплой волной приливает к сердцу.
Ну, я сегодня что-то чересчур разболталась и расхвасталась о себе, всему виной Ваше письмо. Теперь я его уже перечитываю не с таким волнением, как в первый раз, но все же я хочу сказать, что никто и никогда так не играл струнами моей души, как Вы, и никогда ни у кого цель этой игры не была благороднее Вашей, хороший Вы мой! Вы для меня являетесь путеводной звездой, никогда не меркнущей на моем горизонте. Так сияйте же всегда на моем жизненном пути, освещая все извилины его и согревая душу.
А теперь я хочу в отместку Вам, готовому оборвать шуткой самый торжественный момент, отплатить тем же: не кажется ли Вам, что наши дифирамбы несколько напоминают известную басню Крылова "Кукушка и петух"?
И разрешите мне узнать - все ли месяцы этого года Вы намерены провести в Москве; если нет, то в какие из них Вы будете отсутствовать? Это на случай, если мне удастся съездить в Москву.
Ну, будьте здоровы, до следующего письменного свидания.
Л.
Начала письмо 1/II, кончаю 2/II. Ночь.
[27 февраля 1949 г.]
Милостивый государь!
Разрешите предъявить Вам обвинение в тягчайшем преступлении, которое Вы совершили. Быть в Свердловске в течение нескольких дней и ничем не уведомить меня о своем присутствии! Я не нахожу слов для выражения своего возмущения. Вы поступили не как милый человек, во-первых, не как друг вообще, во-вторых, и, наконец, не как любящий друг в особенности. И каковы бы ни были причины Вашего нежелания увидеться со мной, самый факт Вашего отвратительного поступка мною Вам никогда не будет прощен. Вот как! Попробуйте-ка теперь реабилитировать себя в моих глазах! (Вы заметили, что я бичую Вас Вашими же словами?)
Да, Вы совершили несколько проступков: не ответили мне на письмо, не дали знать телеграммой, как мне связаться с Вами, и, наконец, не попытались найти меня дома. А отзвуки Вашего триумфального шествия все же донеслись и до меня, и я, не получая от Вас никакого письменного уведомления, смела возомнить себе, что Вы решили лично увидеться со мной, нагрянув неожиданно в мою "тихую келью". И вот со вчерашнего дня я жду Вас, и Вы повинны в том, что такой чудесный (во всех отношениях) весенне-зимний день пропал для меня попусту, так как нет ничего мучительнее ожидания. Мама уже приготовила мемориальную доску, чтобы после Вашего "освящения" нашего скромного дома увековечить его в летописи будущего! Я же и боялась, и ужасно хотела этой встречи, и все же желание пересиливало страх.
Попробовала отыскать Ваш след посредством телефонной связи, но эта попытка не увенчалась успехом. Послала по приблизительному адресу телеграмму, но и она повисла в воздухе. Наконец, пользуясь случаем, что моя хорошая знакомая завтра рано утром будет в городе, я поручила ей узнать Ваш адрес в паспортном столе и отправить это письмо, чтобы оно до Вас дошло еще не остывшим от чувств, волнующих меня31.
Когда же теперь прикажете ожидать весточки от Вас? Через сколько месяцев? Вернее, когда кончится Ваше тур. не? Если захотите хоть немного смягчить свою вину, можете позвонить по телефону: Бобровка, завод 722, мне. Телефон заводской квартиры в Свердловске Д 2-15-45 (откуда вечером выедет домой моя знакомая - Горюнова Ольга Дмитриевна).
Больше я ничего Вам не хочу сказать.
Примите мои уверения в совершеннейшем к Вам почтении.
Л. Райнль
27/11-49 г.
3 марта 1949 г. Москва.
Дорогая моя Людмила!32
Сейчас - только несколько слов, потому что нужно Вам много написать. Я Ваше письмо получил, но не смог на него ответить, так как был занят очень серьезной подготовкой к своим Саратовским симфоническим концертам. Выехал я туда 15-го февраля и вернулся только вчера. Много раз порывался Вам написать из Саратова, но совершенно не было условий для этого.
Сейчас хочу написать только, что я глубоко храню в своей душе все Ваши слова, мысли и чувства. Я Вам напишу подробно, как только отдышусь после двухнедельной отлучки. Эти отлучки мне обходятся очень дорого, т[ак] к[ак] по возвращении на меня накидываются все, как шакалы, и рвут на части. Сейчас мой производственный план на 1949 г. неожиданно разрастается до таких масштабов, что у меня зарождается беспокойство за его выполнение. Впрочем, это беспокойство всегда бывает у меня перед началом новых работ. (Одолею ли?)
Так вот, я хочу окинуть, так сказать, взглядом весь фронт своих дел и потом засесть за письмо Вам. Большое, вдохновенное, какое всегда пишется Вам. Ваше последнее письмо требует серьезного и глубокого ответа.
Все свои обещания я выполняю. Вы это увидите в ближайшие дни!
Нежно целую Вашу душу.
Ваш И. Д.
[6 марта 1949 г.]
Мой дорогой друг!
Я очень обеспокоена Вашим молчанием33. Последние дни меня гнетет какая-то непонятная тоска, как предчувствие близкого несчастья. Я не могу заставить себя поверить в то, что Вы, получив мое последнее письмо, не ответили на него сразу. Вернее, Вы его не читали, но тогда Вас не должно было быть в Москве, а я имею основание предполагать обратное. И вот меня обуревают сомнения: все ли у Вас благополучно. Или виною всему мое письмо, написанное кровью сердца, такое мучительное для меня, потому что в нем я все же ломаю себя. Но души наши ведь родные, и Вы должны понять, почувствовать, что мне от Вас ничего не нужно, кроме Вас самого. И если я поступилась своей гордостью, то только потому, что это в конечном счете приближало момент нашего свидания, которое я все старалась оттянуть на неопределенное время. Я только сейчас поняла, как оно желанно для меня: Ваш ансамбль гастролировал в Свердловске, и я опять решила, что и Вы приехали с ним, и никак не могла понять, почему Вы даже не даете знать о своем близком присутствии. Сначала я решила, что Вы хотите нагрянуть неожиданно, потом пыталась связаться с Вами с помощью телефонно-телеграфно-живой связи и, наконец, не выдержала неизвестности и поехала сама. Я в сущности так мало знаю о Вас и о Вашей личной жизни! Как меня это ни интересует, я никогда не позволяла себе надоедать Вам вопросами и всегда была благодарна, когда Вы сами делились со мной, чем находили нужным (хотя, следует сознаться, Вы больше обещали, чем делали).
Чем бы ни было Ваше молчание (Вашу занятость и перегруженность я исключаю вообще), прошу ответить хоть несколькими строками той, которая всегда будет благословлять судьбу, приведшую к встрече с Вами.
Ваша печальная Людмила
6/III-49 г.
12.III.49 г., Москва
Милая моя, славная Людмила!
Я получил сегодня Ваше тревожное письмо от 6 марта почему-то только с московскими штемпелями. Мне до вскрытия письма казалось, что Вы находитесь в Москве, несмотря на обратный арамильский адрес на конверте. Зная по опыту, что Вы можете быть в Москве, не сообщив мне об этом, я вполне мог допустить, что письмо Вами послано из Москвы. Но содержание его меня в этом разубедило. Так отчего же Вы вдруг затревожились по поводу моего молчания? Понимаю, что до 6-го Вы, вероятно, не успели получить моего короткого письма после приезда из Саратова, как не успели восхититься по поводу моей исключительной аккуратности с посылкой Вам заказной бандероли с массой моих нот. Я их так торопился отправить, что даже не надписал Вам на нотах нескольких хороших и дружеских слов. Но все это в сторону! Я хочу с Вами говорить!
Вы - жестокий и несамокритичный друг! Вспомните Ваши знаменитые многомесячные паузы, перевернувшие мою душу ядом разочарования и печали, заставившие меня оплакивать исчезновение моей Людмилы из моего "жизненного пространства"! Вспомните и прочувствуйте ту поспешность, с какой Вы позволяете себе усомниться во мне. У Вас даже имелись сведения, что я в Москве, хотя я был в Саратове. Плохая у Вас разведка! И уж наверняка предполагаю, что если бы я был в Свердловске с ансамблем, то дал бы знать, несмотря на любые препятствия. Нет, Людмила! Все это не так сложно и лишено каких бы то ни было психологических надстроек. Я не помню, кто из великих людей сказал замечательную фразу: у меня не так много времени, чтобы писать короткие, ничего не значащие письма. К моим письмам к Вам я подхожу глубоко и серьезно. Я к ним должен быть подготовлен душевно и физически. И когда у меня этой подготовки нет, когда голова у меня разламывается от "всяких прочих" усталостей, я Вам не пишу, даже рискуя навлечь на себя Вашу обиду. А у меня именно разламывается голова от всего того, что происходит на нашем творческом фронте. И для того, чтобы я имел возможность Вам, как другу, поведать множество своих мыслей и настроений, я должен сам их собрать, сконденсировать хотя бы в какую-то примерно стройную схему. Слишком часто в нашей жизни личное стало зависеть от общественной атмосферы. Ваше письмо от 1 февраля, такое нежное, ароматное, проникнутое глубоким доверием ко мне, требовало и соответствующего ответа. Для этого мне надо было бы отделить свою душу от всех внешних впечатлений, от всех бурных событий, пробежавших новой грозой и ливнем на нашем творческом горизонте. Мне нужно было бы погрузить себя в Вашу жизнь, в Ваши думы и чаяния, отдать свою душу Вам, забыть дикий вой дерущихся, сумятицу мелких инстинктов и самолюбий, страшную силу новых, далеко не осознанных мыслью и чувством постулатов и проблем высокой политики в искусстве и творчестве, к которому я имею честь или несчастье принадлежать. Признаться, я такого отделения души своей в этой обстановке не смог сделать, как и не смог отрешиться для Вас от окружающей жизни. Вот чем, главным образом, и объясняется задержка моего отклика на Ваше письмо. И сейчас я пишу Вам потому, что Ваше сегодняшнее письмо просто заставило меня поторопиться, чтобы не создавать в Вашей душе никаких поводов для ненужных догадок и сомнений.
Сложный Вы и противоречивый человек! Мне всегда нравилось Ваше парение, отмечавшее Вас как художественную натуру. С тех первых писем, когда зародилось мое большое и удивительное любопытство к Вам, я почувствовал в Вас чудесного представителя нашей молодежи, для которой я отдал весь пыл своего творчества, все лучшее, что было в моем даровании. "Смеющаяся Людмила" - это был почти полный синоним всего моего творчества. В Вас я видел стык мой с жизнью, связь мою с душой молодежи. Смотрите! Из всей громадной моей переписки довоенных лет осталась только переписка с Вами. Сколько разных чувств и ощущений она вызывала во мне! От почти шального и опьяняющего романтического приключенчества (чудесные и никогда не забываемые поиски Вас в лабиринте студенческого городка, гостиница, музыка!) через светлую радость одного лишь восприятия Вас и всего Вашего, через тоску по Вашим письмам, когда Вы исчезли в кошмарном бреду военного времени, через самые письма, полные большого и содержательного общения - к прекрасной и особенной по духу дружбе, а, может быть, и... любви, не знающих никаких целей, никаких интересов, кроме целей и интересов возможно жаднее, возможно глубже пить из этого чистого, не загрязненного ничем и никем родника чувств, настроений и мыслей. Я уже Вам когда-то раньше писал, что я не знаю, да мне и неинтересно знать, как все это называется. Может быть, если бы наши жизненные орбиты сошлись, то в этой точке возник бы замечательный по богатству человеческий союз! Может быть, если бы наши орбиты сошлись, то произошла бы яркая вспышка романтических чувств, одуряющая попойка страсти и... наши пути давно бы разошлись, оставив в наших душах, может быть, сладкое, а может быть, и горькое воспоминание. Все это - может быть. Наши пути не сошлись! Я об этом никогда не задумывался, да и не надо. Вы плели свою жизнь, я - свою. И все-таки наши жизни идут параллельно. Да! Это так! Представляете Вы себе рельсы? Говорят, что это, с точки зрения геометрии, не идеальные параллели. И все-таки они не сходятся. Но они рядом. Они беседуют друг с другом на бесконечных километрах длинного пути. Они неотделимы, ибо это катастрофа! Но иногда весело постукивающие стрелки, меняя ритм движения, переводят одну линию в другую, и тогда рельсы сходятся, ласкают друг друга, здороваются, обнимаются, и... снова идут бесконечные пути, снова расходятся до нового свидания друзья-параллели. Вот так я представляю себе нас с Вами, Людмила! В долгих думах я никогда не мог объяснить себе причин той громадной заинтересованности нас друг в друге. И я бросил поиски объяснений. Но какой гордостью отзываются в моей душе Ваши слова о том, что "никто и никогда так не играл струнами моей души, как Вы, и никогда ни у кого цель этой игры не была благороднее Вашей, хороший Вы мой!" Это признание я глубоко сохраню в своей душе как свидетельство чистоты, которую я обрел в Вас и пронес через годы, через тысячи соблазнов и грехов обыденной жизни.
Я бы сейчас мог многое рассказать о себе, о своей жизни, о которой, как Вы справедливо пишете, я совсем мало Вам рассказывал. Но это будет, обязательно будет! А сейчас мне хочется сказать о Вас, ибо я начал именно с этого.
Вы никогда не сможете представить себе, как я удивлен, как скорблю я о том, что Вы не смогли создать себе жизнь, достойную Вас. Эта моя мысль проходила через многие письма к Вам. Я знаю, что Вы не сможете дать мне ответа на мою глубокую скорбь. Есть много вокруг драм и человеческих бед и несчастий. Есть много вокруг неосуществленных мечтаний и трагических разочарований. Но, оценивая Вас как человека, я не могу примириться с тем, что жизнь одолела Вас, а не Вы - жизнь. Что значит жажда жизни и любви, о которой Вы пишете? В чем она у Вас проявилась? К каким выспренним высотам эта жажда привела Вашу талантливую, красивую душу? Должны же Вы в конце концов предстать перед судом своих собственных воззрений! И пусть я жестоко и больно коснусь Ваших незаживающих ран, но я должен задать Вам эти вопросы хотя бы для того, чтобы Вы в Ваши 32 года поняли, что жажда жизни и любви - это не простые и шаловливые слова, а созидание; полет человека, а не парение!
Я тоже мог за свои 49 лет говорить неоднократно о жажде жизни и любви. Я эту жажду претворял в реальные факты, делал много хороших и дурных поступков; имея много денег, вкушал, что называется, от древа добра и зла, любил по полчаса и по десять лет, дружил, обладал, сам отдавался, завоевывал, играл Бетховена почти продажным женщинам, чтобы проследить, как это на них действует, лепил себе кумиров из ничтожеств и проходил мимо [подлинных] кумиров из опасения, что они - ничтожества!
Но, упиваясь радостью, плача от горя, стыдясь себя за мимолетные похоти, проклиная себя за боль и муки, доставляемые другим, я держал всегда свою генеральную линию жизни в полной целости и неприкосновенности. Этой жизни я не искал в случайностях, а создавал ее закономерно силой и глубиной реальных чувств, а не кажущихся привидений. И если в жизни моей случились драматические нескладности, давящие на меня по сию пору, то виной этому не пресловутая жажда жизни и любви.
Я заговорил все-таки о себе, для того чтобы мне легче было довести до Вас свою мысль.
А Вы? Вы пытались себе создать жизнь (вернее, реальное бытие) на основе тех случайностей и призраков, к которым влекла Вас Ваша жажда. В этом Ваша страшная ошибка, от которой Вы должны себя решительно впредь предостеречь! Я говорю это, потому что мне чудится каким-то двадцать шестым чувством, что Вы склонны снова пустить Вашу жажду на волю стихий. Что единственно Вы приобрели огромной ценой? Счастье матери! Но как оно у Вас болезненно, это счастье, в вечных страхах за жизнь родного маленького существа! Вы не смогли, не сумели, обладая огромным моральным и человеческим превосходством, приобрести себе ни друга, ни мужа для себя, ни отца для Ваших детей! Вы уничтожили Вашу юность, молодость и теперь выколачиваете тяжелым трудом средства для существования, в то время как Ваши призраки-негодяи канули куда-то, предоставив Вам расплачиваться за все! Как рано Вам приходится сдавать в архив воспоминаний то, что могло бы еще жить и трепетать явью и полнокровной реальностью! Я никогда еще так сурово не осуждал Вас и никогда еще мне так не хотелось, чтобы Вы нашли свое счастье в жизни! Как Вы его заслужили! И как Вы не сумели его поймать! Людмила! Простите меня за мою горячность! Вы очень хорошая! И не винить Вас мне хочется, а помочь Вам обрести свое достоинство и не швыряться больше собою. И если бы я умел молиться, я помолился бы за Вас, за Ваше здоровье, за здоровье Ваших близких людей, за Вашу любовь, за любовь к Вам, за Ваше счастье, за Ваши успехи, за Ваше благополучие, за нашу неувядаемую дружбу и радость взаимного общения, за... Вашу жажду жизни и любви (но в моем понимании)!
Сейчас прямо подстать кончить лозунгами: "Да здравствует..!" и т. д. Опять Вы скажете, что я кончаю шуткой. Но это же хорошо!
Я крепко, несчетное число раз целую Вас. (Я сошел с ума! Что сказала бы княгиня Марья Алексеевна!) Я нежно, нежно целую Вашу душу!
Ваш И. Д.
Приемник у Вас скоро будет. Я просто ждал, пока Правительство снизит цены! И, видите, дождался! Ура!
Людмила! Я Вас люблю! Не смейте мне отвечать взаимностью!
P. S. Я перечитал свое письмо. Я чувствую, что не на все ответил. Поэтому буду Вам писать скоро еще, не дожидаясь Вашего ответа на это письмо.
Мне очень не терпится знать, раскрытие какой тайны от меня Вы откладываете до лета? И почему эта тайна является причиной моих частых упреков и, как Вы пишете, моего великого гнева?
Вообще Вы ужасный человек, и я начинаю убеждаться, что люблю Вас и ценю только потому, что не имею никакого представления о подлинной свирепости Вашей натуры.
Что? Съели?
Ваш И. Д.
Пришлите мне, пожалуйста, Ваше хорошее фото.
2.IV.1949. Москва.
Мой милый, дорогой друг!
Что же Вы замолкли? Или что-нибудь случилось? Или Вы снова погружены в свои тяжелые и многообразные дела? Или Вы снова что-то "сотворили" с собой и боитесь выдать себя каким-нибудь неосторожным словом? Или Вы сердитесь на меня за мое последнее письмо? Я часто передумываю, не причинил ли я Вам какой-нибудь боли своими назойливыми рассуждениями и философствованием. Но я всегда не ошибался, доверчиво полагаясь на Ваше прощение, ибо мои письма к Вам всегда были искренними, идущими от глубин моего сознания и нежных чувств к Вам, от ласкового бережения Вашей чудесной и светлой души. Нет! Вы не можете на меня сердиться! Почему жe Вы умолкли? Мне не хватает Ваших писем. Вы об этом забыли? Что с Вами?
Ваш И. Д.
8/IV-49 г.
Мой нежный друг!
Вообще не следовало бы в таком настроении, как у меня сейчас, писать Вам, но, во-первых, я не знаю, когда оно пройдет у меня, а во-вторых, принимайте меня такою, какая я есть, - не все же Вам читать о приятных вещах!
Я сержусь на Вас за только что полученное письмо, а не за то, которое Вы имеет в виду. О! То письмо я получила поздно вечером, вернувшись домой усталой и продрогшей после двухнедельной командировки из Свердловска. Я читала его, задумываясь почти над каждой фразой, около двух часов и потом почти до утра проворочалась в постели, не в силах уснуть. Это возбуждение длилось у меня еще примерно около недели, и в это время я несколько раз начинала писать Вам и, не окончив, бросала (хотелось бы Вам получить одно из этих неоконченных писем?). [...]
Ваши фразы: "Я Вас люблю. Не смейте мне отвечать взаимностью!" - диаметрально противоположны друг другу. Разве не естественно для любящего человека ждать взаимности и желать ее? Правда, в своих письмах Вы не раз говорили о своей дружеской любви ко мне, даже спрашивали как-то, думаю ли я так же о Вас. В последнем же письме прозвучала новая нота: Вы запрещаете мне отвечать взаимностью. Это - противоестественно. Может быть, я понимаю Вас, но мне хочется, чтобы Вы сами разъяснили мне этот парадокс. Я же обещаю не говорить Вам о своей любви до тех пор, пока Вы сами не будете меня просить об этом!
Я сержусь на Вас за Ваше предположение о том, что я что-то "сотворила" с собой и боюсь выдать себя неосторожным словом. Ваше двадцать шестое чувство Вас на этот раз обманывает: пока Вы, невидимый, со мной, я надежно защищена от всех случайностей и призраков, защищена нашей дружбой, хотя ей, кажется, уже тесно в рамках этих понятий. И уж, конечно, если бы даже что-либо и случилось, я бы не стала бояться выдать себя, а, наоборот, чистосердечно Вам во всем призналась. Так что меня глубоко обижает это Ваше мнение обо мне.
Я вообще начинаю бояться, что Вы, готовый даже молиться о моем благополучии и счастье, можете невольно причинить мне сильную боль. Так мне подсказывает мое просто шестое чувство.
За ноты благодарю, но... тоже сержусь. Этим Вы от меня не отделаетесь, мой дорогой. Большинство из присланных нот я давно имею, это не штука - прислать то, что имеется в продаже. Мне нужно много больше, в частности - партитуру "Вольного ветра"! Неужели за два года нельзя было подготовить большее? Вы писали как-то, что отдали кое-что переписать для меня? (Вашей "Песне о любви" страшно рада, она чудесна, и мне давно уже хотелось иметь ее.)
За ноты детям - спасибо особое.
Теперь хочу ответить на некоторые Ваши вопросы.
Московские штемпеля на моем последнем письме объясняются очень просто: я послала это письмо с технологом цеха нашего завода, командированном в Москву. В эту командировку могла поехать и я, но... не поехала.
"Разведка" моя объясняется еще проще: прочитав под некрологом о Лебедеве-Кумаче Вашу фамилию, я решила, что Вы находитесь в Москве. Вот и все.
Я должна согласиться с Вами, что моя жажда любви была не созиданием, а просто ожиданием чего-то чудесного. Я спала с открытыми глазами и ждала волшебного принца, который должен прийти и пробудить меня своим поцелуем к жизни. Сейчас, к сожалению, я уже уверовала в то, что мое счастье утеряно, как и счастливая сорочка, в которой я родилась. И я скромно мечтаю лишь о более спокойной работе и жизни, культурной жизни с хорошей книгой, театром и музыкой.
Свое хорошее фото Вам прислать не могу, потому что его у меня сейчас нет. Есть [прежнее] чудесное фото "смеющейся Людмилы", радующейся тому, что она существует. Когда-нибудь оно будет Ваше. Сейчас же я себя так плохо чувствую, что сомневаюсь, чтобы новое фото (для которого придется съездить в город) было лучше имеющегося у Вас. Поэтому боюсь, что Ваши бесчисленные поцелуи останутся лишь на бумаге, а наяву Вам вряд ли захочется поцеловать меня хоть один раз. Кстати, Ваше сердце, сердце любящего друга, не подсказало Вам, как мне было плохо? Когда у меня не было просто ни физической возможности, ни желания написать Вам? Я убедилась, что мне необходимо как можно скорее уйти отсюда, иначе со мной будет то же, что и с охотничьей собакой, которая, уже не имея сил бежать по следу, испустила дух тут же, на боевом посту, горя желанием преследовать дичь и не имея сил на это. Если Вы не хотите потерять свою Людмилу навсегда - вырвите меня отсюда!
Ну вот, начала "о здравии", а кончаю "за упокой".
Ваше сравнение нас с рельсами мне нравится. Но между рельсами и параллелями - разница огромная. Даже идеальные параллели обязательно сходятся в бесконечности. Не идеальные могут пересечься и на этой планете!
Исаак Осипович, Вам, как другу, от которого я не скрываю ничего, я должна признаться в некоторых фактах, начинающих меня серьезно тревожить. Ваши письма, наше общение, вначале просто приятное, постепенно становится мне жизненно необходимым. Я могу это сравнить с воздухом, необходимым экипажу подводной лодки, напрягающем для спасения своей жизни все усилия, в то время как тело наливается усталостью, как свинцом. Это мне уже начинает мешать жить и работать. Больше же всего пугает тот факт, что, глядя на Ваш портрет, я нахожу Вас красивым, в то время как раньше критически относилась к Вашей внешности.
Подумайте, чем это может кончиться и прекратите это наваждение. Сама я это сделать уже не в силах.
Я нежно целую Ваши глаза.
Ваша Л.
P. S. Пожалуйста, не затягивайте ответ. Мне очень хочется уловить Ваше дыхание, Ваш резонанс на мое письмо.
Не забудьте, что я буду считать дни и часы до получения Вашего письма!
Сержусь, но... люблю!
Л.
Москва, 12 апреля 1949 г.
Как всегда - ночь...
"Поговорим о странностях любви..."
(А. Пушкин, "Гаврилиада" )
Что с несомненностью я установил в Вашем письме, которое сегодня получил?
1) Что Вы - брюзга несносная!
2) Что Вы только теперь начинаете чувствовать ко мне ту дружескую любовь, о которой давно пишете мне!
3) Что, вероятно, под влиянием ужасающей дикости и скучности обстановки даже я начинаю казаться Вам красивым!
4) Что Вы должны научить меня искусству точного видения на почтительном расстоянии. В частности, по этому пункту я прошу разъяснить мне, каким образом я, зная Вашу манеру подолгу молчать, наблюдавшуюся и раньше, мог установить, что Вам было так плохо, что... не хотелось мне писать. (Хороша дружеская любовь!) К этому же пункту относится и моя вторая просьба - разъяснить, каким святым духом я должен знать, что у Вас имеется из моих произведений и что бы Вам хотелось иметь. За все эти два года, о которых Вы пишете, намекая на мои долгие сборы с посылкой нот, Вы ни разу не упомянули конкретно ни одного произведения, а все время употребляли общую и туманную формулу: "Ноты".
(Меняю перо!)
Одним словом, я Вам ничем не угодил. Печально, но факт!
А теперь перейдем к серьезным темам. Если бы я оставлял себе копии моих писем к Вам, то мне было бы значительно легче ответить по поводу моих парадоксов и всего прочего.
Но письма к Вам я пишу одним залпом, одним порывом, а Вы к тому же стараетесь своими паузами, чтобы из моей памяти сглаживались некоторые важные подробности. Не стану же я в самом деле копировать и пришивать копии к "делу"!
Задачу на сей раз Вы ставите передо мной трудную, но так как это делаете Вы, то у меня нет ни малейшего желания уклониться от ответа. Он затруднен еще тем, что в первый раз за всю нашу переписку, за все время нашего знакомства я боюсь, что я Вас не понимаю.
"Не смейте отвечать мне взаимностью!" Нет! Это не парадокс!
Между нами громадная разница. Я - будем говорить грубо и, конечно, далеко не точно - "благополучный" человек, имеющий в жизни, как говорят, все, что может иметь человек - славу, деньги, положение, не одну, а даже две семьи, не двух, а, кажется, трех любящих женщин, в разной степени вращающихся в моей жизненной орбите - кто в прошлом, кто в настоящем. Да, я благополучно сижу на пороховой бочке, не взорвавшейся до сих пор исключительно благодаря моему умению "творить жизнь" и благодаря удивительной "способности" моей отдалять час расплаты за счет трагических противоречий, разъедающих жизнь и целостность всех участников (прошлых и настоящих) этой житейской драмы (или комедии, как угодно!). Удивительные способности мои к подобной жизни зиждятся на моем неиссякаемом оптимизме и... материальном благополучии. А знание людей, с которыми приходилось и приходится сталкиваться, порождает умение лавировать с большими или меньшими потерями вот уже в течение более чем 15 лет среди разных бурь и подводных рифов.
Мой оптимизм в свою очередь зиждется на моем творчестве, путь которого изобилован большими успехами, дававшими мне своего рода "неприкосновенность личности". Эта картина блистательного внешнего "величия" при бурной и полной всяческих мук и терзаний, но богатой эмоциями жизни, продолжается и поныне, хотя двойственность и глупость моего бытового здания не может долго и безнаказанно продолжаться без грядущего и неминуемого обвала. Вам не должно показаться странным, что именно благодаря такой жизни я обладаю почти полнотой той свободы для себя, которая делает мои дела, привычки, потребности и привязанности лишенными почти всякого контроля со стороны. Одним словом, при обычных и "нормальных" путах, связывающих любящих и любимых людей, я сохраняю нетронутым свой внутренний мир, которым я безраздельно распоряжаюсь. Даже мой кабинет, эта "экстерриториальная зона", находится там, где живет женщина, перед которой я не подотчетен, и не живет та женщина, при которой этот кабинет не был бы экстерриториальным.
Вот в этом внутреннем мире, к безраздельному господству в котором я привык, в нем-то и живут наши с Вами отношения. Вы не единственная, с которой я вел дружескую и содержательную переписку в разное время. Но Вы - единственная, которая сумела так прочно стать большой частью этого мира, которая сумела породить во мне такое крепкое чувство ласковой и нежной привязанности, глубокой дружеской заинтересованности в Вас, которую, в сущности, я так мало лично знаю. Я уже Вам об этом неоднократно писал и признавался в гораздо более ясных и красивых выражениях. Но, часто шутя по поводу наших "транспространственных" отношений, я никогда не считал их "романом по переписке" и меньше всего думал о возможности их превращения в реальные романтические взаимоотношения. Нет! Это была и есть дружба, бескорыстная и бестелесная. И я имел право сказать от имени дружбы этой, что я Вас люблю. И, клянусь, я не погрешил против истины, против моего внутреннего мира. И если я Вас потеряю, я буду долго и горестно оплакивать эту потерю, хотя Вы в моей обиходной жизни не играете никакой роли, так же, как я в Вашей. Наши отношения - это мир мечтаний и фантастики, соприкасающихся с реальной жизнью только потому, что мы, кроме того, реальные и живые люди, спрашивающие и отвечающие, болеющие и смеющиеся, заинтересованные друг в друге и во всем том обычном, что каждого из нас окружает... Теперь возьмем Вас.
Вы - совсем другое дело! Будучи в совершенно ином положении, в совершенно других условиях, будучи изрядно потрепанной сложившейся жизнью и одинокой, - Вы могли до поры до времени согласовывать свои отношения с той версией, которую я им придаю. Вы не считали нужным слишком задумываться над "забавной" формой нашей дружбы, потому что Вы получали от нее то, чего Вам недоставало: участия, внимания, большей или меньшей чуткости, а главное - хорошего человеческого отношения (совершенно реального!). Частенько, после очередного письма к Вам, я задумывался, не слишком ли я затягиваю "романтическую нить" нашей переписки, не увлекаю ли я Вас в ту сторону, где начнется разрыв между фактами и желаниями. И пока этого не было, пока Вы отвечали мне хорошей и теплой дружбой, пока мои глаза и мое фото Вас не тревожили, я понимал и радостно приветствовал Вашу взаимность, понимаемую мной только в определенном смысле.
Но в самое последнее время я почувствовал другое. И это другое позволило мне сказать: "Я запрещаю Вам отвечать мне взаимностью". Ибо я не могу хотеть, чтобы Вы полюбили меня, как женщина любит мужчину. И в сегодняшнем Вашем письме я прочитал и Вашу собственную тревогу. Я ощутил Ваше желание большего. Вы сами пишете о тесноте рамок. Вы сами пишете, что "это" начинает мешать Вам работать и жить. Вы пишете о жизненной потребности Вашей в общении со мной, в письмах моих. Если будет Ваша воля, я никогда не лишу ни Вас, ни себя этой радости общения.
Но наваждение, которое Вы просите меня прекратить, ибо Вы сами не в силах это сделать, звучит для меня тяжким укором, так как чувствую, что один я виноват в нарушении Вашего покоя.
Смешно запрещать человеку любить, если он хочет любить. И мне... радостно читать Ваше "люблю". Любите меня крепко, сильно, если сможете любить от имени нашей прекрасной и нежной дружбы, если сможете сделать эту любовь затаенной частью Вашего внутреннего мира, частью Вашей мечты, радостно вздымающей Вас, а не мешающей жить и работать. Но Вы, Вы... Ведь Вам хочется простого, реального человеческого счастья, а не мистических формул и путешествий к звездам.
Может быть, я Вас не понял. Может быть, Вы подшутите надо мной за все мои напрасные излияния. Я этого очень желаю. Я желаю, чтобы наши отношения дружеской любви вернулись на старое место, откуда их сдвинуло такое простое и естественное право человека желать.
Я хочу, чтобы я мог целовать Ваши глаза и душу без Вашего головокружения и тревоги. Я хочу говорить и слушать искреннее "люблю" и придавать ему только один смысл, не мешающий жить, не угнетающий, а радостный от сознания существования двух людей, сплетенных давней и чудесно расцветшей сознательной человеческой дружбой.
Моя дорогая Людмила! Мое славное и нежное существо! Мне очень, очень грустно... Больше я Вам сегодня ничего не скажу. Благодарю Вас за все, что Вы мне даете, за вдохновение моей мысли, за мои чувства.
Помните, что я считаю не только дни и часы, но и минуты в ожидании Вашего ответа.
Ваш И. Д.
21 апреля 1949 г.
Как долгой ночью ждет утра
Больной, томясь в бреду,
Так дни все эти от тебя
Я милой вести жду...
Мой милый, дорогой друг!
Наконец-то я дождалась Вашего письма! Вначале я его просто боялась распечатать. С каким трепетом я принялась за его чтение и какие разнородные чувства вызывало оно во мне! Мне хочется, чтобы Вы поняли меня, как всегда, с исчерпывающей полнотой.
Действие первых страниц Вашего письма было подобно ушату холодной воды, вылитой на мою бедную голову (не знаю - заслуженно или незаслуженно). Но, оказывается, эта вода не погасила огонек в моей душе, а он как бы очистился, стал гореть ровнее и спокойнее.
Я очень, очень люблю Вас. Читали ли Вы Стендаля "О любви"? Если нет - прошу Вас, прочтите. В этой книге Стендаль классифицирует разновидности любви и говорит о зарождении и кристаллизации любви. Чем длительней стадия кристаллизации (видите, и в понятии любви употребляются химические термины!), тем устойчивее, возвышеннее любовь.
Моя любовь выдержала очень длительную кристаллизацию с момента нашего письменного знакомства. От преклонения перед Вами как перед любимым композитором, через самое глубокое уважение к Вам как к человеку - к сильной и нежной привязанности. Сознание этого было подобно вешним водам, которые вначале бежали маленькими ручейками, а потом в какой-то, непременно долженствующий наступить день - хлынули сразу, бурным потоком, все сметающим на своем пути.
Вы очень верно всегда и во всем меня понимаете, но... Маленькое но все же существует.
Мне хочется рассказать Вам прекрасную сказку, читанную мною так давно, что воспоминание это смутно, как сон. За точность пересказа я не ручаюсь.
Молодой человек, увидя в диковинном саду девушку, влюбляется в нее. Он проникает в сад, добивается знакомства с девушкой и постепенно сближается с ней. Многое в ней для него неприятно и странно: ее легкие прикосновения оставляют на его руке следы, подобные ожогу. Оказывается, что отец девушки, ради науки, подвергает опытам единственную дочь. С детства он приучает ее организм к сильному яду, дозы которого постепенно увеличивает. Этот яд, безвредный для нее в силу привычки, становится опасным для окружающей жизни: цветы от прикосновения девушки вянут, животные погибают. Ее дыхание, ее поцелуи опасны даже для человека, которого она полюбит. Она чувствует себя отверженной. Молодой человек, постоянно общаясь с ней, становится невосприимчивым к яду, приобретает иммунитет. Отец предоставляет им свободу, наблюдая в стороне за последствиями их общения. Он опять экспериментирует.
Когда молодой человек узнает от отца правду и убеждается в том, что и он такой же отверженный и опасный для окружающей жизни, то приходит в ужас. Огромной ценой удается ему достать флакон жидкости, уничтожающей действие яда. Скрывая свою обреченность, он отдает этот флакон любимой, чтобы спасти хотя бы ее. Девушка выпивает противоядие... и умирает на руках возлюбленного, который остается вдвойне одиноким. Оказывается, организм девушки настолько привык к яду, что нейтрализация его действия является смертельной, своего рода [тоже] ядом.
Все это потребовалось мне рассказать для того, чтобы сравнить действие Вас и всего Вашего на меня. Я настолько пропиталась, свыклась со всем тем, что исходит от Вас что жизнь без нашего общения для меня немыслима. Я не могу и не хочу прекратить это общение. Это - непрерывный источник моей большой радости. Но меня встревожило то, что я слишком много стала думать о Вас. Если раньше сознание того, что Вы существуете, думаете иногда обо мне, дорожите моими письмами, было достаточно для поддержки во мне бодрости духа и это не отражалось, не мешало (наоборот!) моим житейским делам, то теперь думы о Вас мешают мне сосредоточиться даже на деле. Спустя два-три дня после отправки письма к Вам я начинаю торопить время в ожидании Вашего ответа. Это меня пугает. Я многое передумала за последнее время о возможных путях развития наших отношений и пришла к выводу, что прекраснее и светлее нашей необычной дружбы-любви ничего не может быть. Всякие другие отношения будут уже не то. И если бы Вы даже питали ко мне другие чувства, то и тогда я считала бы нечестным со своей стороны желать коренной ломки Вашей обычной жизни. Что могла бы я дать взамен? Свою изломанную жизнь? Я бы никогда не согласилась (ради Вас же), даже если бы Вы меня просили об этом, связать свою жизнь с Вашей какими-то цепями, кроме естественной привязанности. Мне слишком дорого Ваше счастье, чтобы думать только о себе, хотя иногда (очень редко!) у меня появляется такое эгоистическое желание, чтобы в один прекрасный (или ужасный) момент Вы потеряли бы все: и славу, и положение, и материальное благополучие. Только тогда Вы смогли бы убедиться в истинности отношений окружающих Вас к Вам, как к человеку.
С каким торжеством, с какой гордостью я прочла строки Вашего письма о том, что в Вашем внутреннем мире я занимаю такое большое место, что в нем - "я владею, я люблю!". Это же гораздо больше, чем плотская любовь, грубо выражаясь. Сочувствую Вашей жене: будь я на ее месте, я бы к таким взаимоотношениям, к такой любви (ибо это все-таки любовь) ревновала бы несравненно более, чем к какой-либо случайной физической близости. Вы не принадлежите ей целиком, Вы лучшей частью своего существа - мой. А кто из этих Ваших любящих женщин может любить Вас так, как люблю я?
Кстати, я прошу Вас сказать, меня ли Вы считаете в числе тех трех женщин, которые любят Вас, или нет?
Та вот, грустить не надо, Вы ни в чем не виновны. Ра. дуйтесь - и Вы доставите этим радость мне.
Я надеюсь, что тревога моя пройдет, но... голова безусловно будет кружиться от Ваших поцелуев, даже письменных, и губы будут гореть жаждой ответных поцелуев.
К прежним формам наши взаимоотношения вернуться уже не могут. Разве можно дважды вступить в одну и ту же реку? Это же диалектика жизни.
Я могла бы упрекнуть Вас в том, в чем неоднократно упрекали меня раньше Вы: что наши отношения уходят в мир фантастики и нереальности, в литературщину, - теперь же Вы сознательно прячетесь за эти ширмы. Если бы Вы подшивали к "делу" "входящие" и "исходящие" - угрызения совести мучили бы Вас несравненно больше. Но я не упрекну, потому что очень хорошо понимаю Вас, даже то, чего Вы не договариваете, и еще потому, что в сердце моем живет сейчас радость, ясная и чистая, как умытый росою цветок.
А теперь я попрошу Вас достать романс Чайковского "День ли царит", сыграть его и прочувствовать заново его чудесную поэзию мелодии и музыки стихов. Я посвящаю его Вам, мой родной. Если бы я только была композитором и поэтом и если бы Чайковский с Апухтиным не опередили меня, я бы обязательно сейчас написала этот романс!
Я посылаю Вам "смеющуюся Людмилу" и даже не одну, а две, потому что мне хочется сделать Вам что-либо приятное. Одно из этих фото (вырезанное) льстило мне даже в те далекие времена, когда оно было сделано. Второе - отражает действительность 36-го года. Свое настоящее фото вышлю сразу же, как только оно у меня появится.
Я чувствую угрызения совести за то, что задержала ответ на целые сутки, в то время как Вы его ждете (я знаю как!). И я радуюсь тому, что еще успею получить к чудесному весеннему празднику Ваше нежное и такое нужное мне письмо.
Не правда ли, Вы доставите мне эту радость?
Ваша Л.
21/IV-49 г.
26/IV-49 г.
Моя дорогая Людмила! Я получил Ваше письмо позавчера. Если бы Вы знали, как мне хотелось Вам немедленно писать, но проклятая загруженность не дала мне возможности это сделать. Я знаю, что Вы меня простите, так как я писал, вместо письма Вам, ноты. У меня сейчас много интересной работы, но о ней я сейчас не буду писать. Хочу Вам хоть кратенько (чтобы не печалить Вас ожиданием письма) описать мои чувства при прочтении Вашего письма.
Кумир мой, вылепил тебя таким гончар,
Что пред тобой луна своих стыдится чар!
(Омар Хайям)
Вы - чудесная! И только Вы могли написать такое письмо! И я это знал, и я в это верил, когда с трепетом раскрывал Ваше письмо.
И я чувствую, что мне не удастся так поэтично ответить Вам, как Вы того заслуживаете. Потому что я не так чист, как Вы. Потому что, пройдя большой путь "атмосферного общения" с Вами, я, право, и сам запутался в вечных и вдохновенных прыжках из нереального в реальное и обратно. И порой мне самому начинало казаться, что губы могут по-настоящему гореть от письменных поцелуев, а мысль где-то греховно вертится вокруг, казалось бы, невинных строчек любви и привязанности. Нет! Не ушат холодной воды я хотел вылить на Вашу голову! Я попытался сам разобраться во всем, во всей необычности наших отношений. Ваша тревога побудила меня к этому, и какой-то внутренний голос заставил меня предостеречь нас обоих. От чего? Ах, я и сам не знаю от чего. Была хорошая нежная сказка - повесть о дружбе двух людей, жизнь которых не пересекается, не скрещивается в одной точке. И хотелось эту сказку сохранить, уберечь от реальности. Вы красиво и просто сделали это. Мало того, Вы не побоялись двинуть эту дружбу на ступеньку выше, дальше. И столько простой и трогательной человечности во всем этом! И в сущности, не все ли равно, как, где и почему сливается нереальное с реальным?! Не мистифицируем же мы друг Друга! В Вашем письме бьется жизнь, и она требует таких форм, какие ей угодны. Я хочу только, страстно хочу, чтобы Ваша радость и успокоение в найденном синтезе противоречий между желанным и вынужденным, между данностью и мечтой, - чтобы эта радость была животворящей и постоянной. Я всегда хотел Вашей радости и счастья. Мне хотелось, чтобы Вы его обрели на "нормальных" жизненных путях. И меньше всего я был бы удовлетворен, если бы в Вашем успокоении было что-то от обреченности. Мол, не вышло в жизни, давай помечтаем. Коль губы не горят от реальных поцелуев, пусть будут бумажные. Нет! Я хочу думать и верить, что сила нашей дружеской привязанности будет подлинной силой жизни, исцеляющей, оберегающей, вдохновляющей.
Вы рассказали мне сказку об отравленной ядом девушке. Это очень грустная сказка. Я ее никогда не читал и не слышал. Но если Вы ее сами сочинили, то следует сказать, что в применении к нам она грешит несоответствием.
Я - не яд и никогда не хотел Вас отравить собой. Много лет я люблю Вас какой-то странной, глубоко-человеческой и вместе с тем нереальной, но бесконечно нежной любовью. И если в Вашей сказке есть мораль, то она сводится к простому закону инерции. В этом виде я Вашу сказку принимаю и воспринимаю. Человек просыпается от того, что остановились стенные часы. Этот беспрерывный и монотонный стук маятника создает привычную атмосферу для спящего. Резкое изменение этой привычности - и человек просыпается от... тишины.
Не ядом я отравлял Вас и не этим постепенным отравлением создана у Вас атмосфера привычности. Издавна ставшей для меня любимой заповедью в отношениях к Вам - была заповедь нежной и любящей ласки. Вы мне изменяли, Вы отходили надолго от меня, я же - никогда. Вы увлекались, любили, страдали, болели - все это Вы прятали от меня не потому, что Вы боялись доставить мне какое-либо беспокойство, а потому, что просто я исчезал из Вашей жизни как компонент Вашей души. Вы продолжали Ваше уважение ко мне, быть может, поклонение как композитору, но Вы не хотели пить ни яда моего, ни исцеляющего бальзама. Вы предпочитали пить другие яды и лечиться другими бальзамами. Я Вас разыскал однажды, и я бы разыскал Вас еще столько раз, сколько бы мне потребовалось. И я Вас снова поставил на виду своей жизни. А подумайте, что мне было до Вас? И разве жизнь моя, как она есть, как она течет, не могла бы обойтись без Вас? Ну была смеющаяся девушка, и не стало ее! Погрустим, может быть, напишем песню о ней и пожелаем счастья этой девушке на ее пути! Но где-то, когда-то (не знаю где и не знаю когда) родилась в моей душе ласка к Вам, и без нее мне стало не хватать в жизни чего-то важного и значительного. Эта ласка рождала дружбу, дружба рождала привычность, а доверие, которое Вы мне почти всегда оказывали, когда появлялись снова на горизонте, порождало желание, чтобы у Вас всегда находилась часть моей души, так нежно любящая вас. Эти слова - наверняка ничто по сравнению с истинным темпом моих чувств к Вам. И Вы совсем недавно писали мне, что не замечали моих глаз на портрете. А теперь... Вы не хотите расставаться, Вы не представляете себе, чтобы Вы лишились этого тепла.
Вот тут и мораль рассказанной Вами сказки. Только содержание ее не в яде, а в животворящей ласке и нежности дружеской любви. Я не прячусь, как Вы пишете, за ширмы "литературщины" и "трансцендентальности" отношений. Я только хочу, чтобы Вам было хорошо. И раз Вам хорошо, то мне больше ничего не надо. Я хочу, чтобы от меня не было Вам больно. Поэтому я писал: "Не смейте меня любить!" Потому что то, что хочет жить, рвется наружу к обыкновенному солнцу - то не может довольствоваться мечтой, как бы она ни была привлекательна. И я боюсь, я не хочу, чтобы Ваши вешние потоки, которые я благословляю, засохли от отсутствия самых обыкновенных... дождей. Ведь мой дождь - это, увы, только дождь письменных строчек. И может ли он, даже при своей более или менее относительной влажности, насытить Вашу иссохшую почву и вырастить чудесные и ароматные цветы, которых Вы жаждете?
Мечта, она дополняет жизнь, но не заменяет ее. К Вашей мечте, к Вашей любви, построенной тем глубоким внутренним миром, который мы бережем, как зеницу ока, к этой мечте я хотел бы, чтобы Вы добавили себе хоть кусочек хорошего человеческого счастья. Тогда я знал бы, что мы как-то и чем-то сравнялись, хотя подлинного счастья мне как-то не приходилось ни от кого получать. И тогда я мог бы действительно и в реальности при первом случае зажечь Ваши губы поцелуем, прижать Вас к себе нежно и страстно.
Но... может быть, тогда, когда Вы получили бы кусочек этого кажущегося счастья, Вы снова забыли бы меня. Ибо мечта, право же, всегда уступает самой обыкновенной яви.
Целую Вашу чудесную душу и благодарю за все, за все, моя маленькая.
Ваш И. Д.
Жду Ваших писем, как манны небесной.
P. S. "День ли царит" - сыграл. Я его знаю почти наизусть.
P. S. II. Стендаля "О любви" не читал. Постараюсь прочитать.
P. S. III. Деньги на радиоприемник послал. Волнуюсь, хватит ли. Пожалуйста, если купите, сообщите.
[7 мая 1949 г.]
Милый друг, я в отчаянии, что обстоятельства и люди мешают мне разговаривать с Вами так, как мне хочется, так, как я люблю. Для этого мне необходимы уединение и тишина, а я их лишена в настоящее время. Ночью же меня сваливает с ног физическая усталость - я и так сплю урывками. Но сегодня письмо, начатое на работе, я постараюсь закончить, даже если бы мне для этого не пришлось спать совсем, так как разговор предстоит серьезный. Эта ночь - наша, потому что завтра я уезжаю по рекламации, присланной нам одним из наших заводов-потребителей. Мне предстоит дипломатическая борьба с целой администрацией завода, и хуже всего то, что я не уверена в своей правоте. Это - та пороховая бочка, на которой я сижу со своей работой. Я Вам писала как-то о возможности для Вас потери меня, но Вы меня не так поняли: я имею шанс сесть на скамью подсудимых. Я не могу подробно написать Вам об этом. Все дело в качестве нашей продукции. Как начальник лаборатории я несу уголовную ответственность за нее и отвечаю за затоваривание этой продукции. Если выпустить ее нет никакой возможности - мне вменяют в обязанность исправление брака. Все дело в том, что мы работаем на мало изученных заменителях, и мне приходится непрерывно лавировать среди этих подводных скал в новом для меня производстве. Это дорого обходится для моих душевных и физических сил, нельзя же все время жить нервами. И до поры до времени - если не скамья, так алименты.
Правда, есть у меня такая возможность - договориться о моем переводе в Хотьковский научно-исследовательский институт (пригород Москвы). Был у нас научный работник оттуда, обещал мне свою протекцию. Но для этого мне необходимо самой съездить в Москву. В служебную командировку меня туда не пошлют, так как не хотят отпускать отсюда и прекрасно понимают, почему я рвусь в Москву. Значит, придется ждать отпуска - июля месяца. Но... есть еще одно "но", о котором придется говорить с Вами.
Ваши деньги на радиоприемник я получила, благодарю, на эту сумму можно купить очень хороший радиоприемник. И у меня большое искушение - поехать в город и выбрать там что-либо подходящее, я просто наголодалась по музыке... Но... есть ли смысл покупать сейчас радиоприемник, когда я чувствую, что здесь мне не жить? Перевозить радиоприемник - вещь очень сложная, продать его при переезде вряд ли удастся. А эта сумма как раз окупила бы мою июльскую поездку в Москву. Как быть? Предоставляю решение этого вопроса Вам, я подчинюсь, каким бы оно ни было. К сожалению, самостоятельно отсюда мне не выбраться. Даже если я пожертвую старым Другом пианино - мне некому его продать здесь, к тому же оно имеет непрезентабельный вид.
(Меняю перо и тему!)
Перечитала еще раз Ваше письмо. Вы несправедливы, когда говорите, что я уходила от Вас, изменяла Вам. Все обстояло несколько иначе. Последнее, что я получила от Вас в Москве (вместе с билетами в Колонный зал на Ваш концерт), была записка такого содержания: "О том, когда и где мы встретимся, я извещу Вас". Принадлежа к натурам довольно мнительным, всегда недовольным собою, я не хотела нашего знакомства, так как боялась, что Вы разочаруетесь во мне - проклятая застенчивость всегда мешала мне так свободно излагать свои мысли, как я это делаю в письмах. И учтите, что мне тогда не было 20-та лет, и я еще никого не любила! Не дождавшись никакого известия от Вас, я уверилась в правоте предполагаемого. Прошло несколько лет, я полюбила первой пылкой юношеской любовью, была счастлива и... испытала все муки и ужасы своей раздавленной, втоптанной в грязь любви. Когда-нибудь я расскажу Вам об этом подробнее. Тут-то я и написала свое отчаянное письмо Вам, человеку, который мог помочь мне уйти от моего унижения. Вы ответили мне, но... война разъединила нас, мое второе письмо повисло в воздухе. Потом, после войны, опять-таки я разыскиваю Вас, и мне бесконечно жаль, что Вы ответили мне на это письмо с таким большим запозданием - как многого могло не быть, если бы мы нашли друг друга раньше! И я в тот момент была такой энергичной, так жаждала жизни. Никто не верил, что у меня двое детей, и мои друзья находили, что я выгляжу лучше, чем до замужества. И вот - последние три года моего вторичного замужества и мой третий ребенок взяли и мое здоровье, и остатки моего обаяния (ибо оно все-таки признавалось за мной). Я послала Вам свое ужасное фото в надежде на то, что при встрече Вам будет приятно убедиться, что в жизни я несколько лучше. Но мои юношеские карточки, посланные Вам недавно, лишают меня этой надежды. И все-таки чем-то еще я привлекаю к себе некоторые сердца -
На закате ходит парень
Возле дома моего.
"Парню" лет 50 с гаком, у него жена, взрослая дочь, но он ведет себя как робкий, влюбленный юноша. Он стал здесь притчей во языцех, и мне не дают прохода подшучиваниями о нем. Но он вздыхает и молчит, и единственно, что позволяет себе, - зовет меня своей Радостью! Ну вот, я и отвлеклась в сторону!
Хотелось бы мне сейчас посидеть молча с Вами рядышком, плечом к плечу. Но помолчать можно и при встрече, а сейчас мне еще многое хочется сказать Вам.
Странный народ мужчины - Вы пишете, что если бы я могла добиться для себя хоть кусочка хорошего человеческого счастья, то только тогда, при удобном случае. Вы могли бы зажечь мои губы поцелуем и прижать [меня] к себе нежно и страстно. Но если это так, то такого случая никогда не будет, могу сказать об этом заранее. Я никогда де бросалась словом "люблю" и Вам сказала его второй раз в жизни, почти через десять лет после первого раза. О каком же еще счастье может быть речь?
Но если бы даже и случилось это чудо, если бы я полюбила мужчину, принадлежала ему, то никакой другой мужчина не смог бы зажечь ни моих губ, ни крови своими самыми страстными поцелуями, да я бы и не допустила этого! Я могла бы обменяться беглым, дружеским поцелуем, но он бы не затронул никаких других моих чувств.
Я вообще собираюсь серьезно рассердиться на Вас: письма Ваши все остаются неоконченными, обещания окончить в следующий раз - невыполненными, даже в упор поставленные вопросы остаются без ответа. А ноты - в частности. "Вольный ветер"? Приподнимите занавес, дайте хоть взглянуть на Вашу жизнь, работу. И, пожалуйста, не обещайте того, чего не можете выполнить!
Недавно перечитывала "Мартина Идена" Лондона. Люблю я этого писателя, он в литературе то же, что и Вы в музыке: неиссякаемый источник оптимизма, бодрости, силы.
Хочется мне признаться Вам еще в одной вещи: я не так чиста, как Вам кажется. Когда Вы пишете, что целуете мою душу, я представляю себе, что Вы целуете мое сердце, которое трепещет под прикосновением Ваших губ, как пойманная птичка, и... я зацеловала бы Вас до смерти в такой момент!
В моем саду мерцают розы белые
Мерцают розы белые и красные.
В мой душе дрожат мечты несмелые,
Стыдливые, но страстные!34
Ваша Л.
7/V-49 г.
17.V.1949 г., Москва
Ну вот, сумасшедшая Людмила, я пишу Вам, надеясь что Вы уже вернулись из Вашей дипломатической поездки живой и невредимой, а главное - не посаженной на скамью подсудимых. Бросайте скорее Ваш мало приятный пост и переезжайте в это самое Хотьково, под Москву. Выгоды такого переселения не требуют комментариев. Вспомните, если сможете, Ваше последнее письмо, потому что я буду отвечать Вам по порядку написанного.
Деньги, посланные на приемник, необходимо, конечно, использовать на поездку в Москву. Таким образом, я надеюсь Вас увидеть в Москве и заодно в один из знойных июльских вечеров дать Вам возможность проявить свою "письменную прыть" в реальности и "зацеловать меня до смерти".
Я продолжал и продолжаю считать, что на протяжении нашего знакомства Вы исчезали, Вы уходили, Вы изменяли. Несомненно, что в периоды Вашего личного душевного наполнения Вы не нуждались во мне. Это, может быть, и естественно, но не для нашей дружбы, не для характера наших отношений. И дело вовсе не в том, что Вы меня однажды разыскивали. ("Кто ищет, тот найдет!") Дело в том, что даже в последнее время, уже после переселения Вашего на Урал, Вы опять надолго пытались от меня улизнуть. И это я опять притянул Вас за уши, как провинившуюся школьницу.
Я не знаю, красивы ли Вы по внешности. Я вглядывался в Ваши фоточерты и так и не понял, соответствуете ли Вы моему обычному вкусу как женщина. В то время как я виделся с Вами в Москве, - передо мной была девочка, и я тогда не задумывался над своими, так сказать, физическими ощущениями. Мы прошли с Вами солидный "переписочный" стаж, и для меня вопросы Вашей красоты стоят в несколько ином разрезе. Я считаю, что Вы очень красивы, и я никогда не расстанусь с привычным для меня Вашим образом, ибо этот образ создан большим и содержательным процессом познавания самого важного и самого глубокого в человеке. Пусть это абстракция, нереальность, но какой бы Вы ни были на самом деле, Вы для меня будете такой, какой Вас никто не увидит, и не видел, и не видит. Потому-то я и пишу Вам "моя". И я совсем не принадлежу к тем странным мужчинам, о которых Вы пишете. И ничего странного в моих рассуждениях и ощущениях нет. По-моему, я Вам уже как-то писал, что, принадлежа другому, любя другого, Вы не должны, не можете убрать меня из того внутреннего, таинственного мира, который принадлежит только Вам и мне. Я никогда не откажусь от реальных чувств и реальных наваждений любой категории, если Вы их во мне зажжете. Но я не буду считать это какой бы то ни было изменой моим житейским нормам и привязанностям. Изменять - это значит отдавать другому то, что ему не принадлежит. Вы никогда не сможете со мной изменить Вашему мужу или возлюбленному. Ибо если Ваша супружеская или любовная преданность покроет Вас всю, с душой, с телом, с внутренним миром без остатка, тогда я вообще исчезну из Вашей жизни и никак не смогу быть объектом для измены. Но как бы ни была горяча Ваша любовь к мужчине, я до тех пор могу зажигать Ваши губы и сердце, Вашу мысль и чувства, пока я царствую в отведенном мне месте Вашего внутреннего мира и пока это место безраздельно принадлежит мне35.
Ерунда и преувеличение, когда говорят "вся", "весь"! Это удел пылких, но не очень разбирающихся в себе натур. Никогда человек полностью никому не принадлежит, потому что это "полностью" редко когда подлинно завоевывается любимым человеком. Вот именно, как раз наоборот: преимущество любимого (а в дальнейшем и его беда!) заключается в том, что ему отдают это кажущееся "все", потому что так просто хотеть, чтобы оно казалось, что и "все" отдаешь. Но ведь мало отдавать все, надо, чтобы и брали все. А для того, чтобы все захватить, надо иметь не только аппетит, но и возможность переварить это. Тут-то люди и давятся, не будучи в состоянии все пожрать. И выходит, что постепенно, а иногда и скоро любящий человек убеждается, что его партнер уже икает от пресыщения даже половиной того, что ему дали. Вот тогда-то и появляется необходимость все несъеденное, не взятое глубоко спрятать в душе и... ждать волшебного принца. Это и есть тот внутренний мир, когда Вы уже не впустите даже и того, уже налопавшегося Вашего любимого и любящего. Но Вы охотно впустите туда любого человека, который окажется способным затронуть какие-то глубокие струнки этого Вашего мира. И Вы сами не заметите, как Вы из этого будете делать тайну не из боязни измены, а из боязни быть непонятой тем, с которым Вы делите Вашу жизнь, Вашу постель и воспитываете Ваших детей. Такова логика жизни!36 В применении к нам я могу сказать, что Вы не измените Вашей любви, если пойдете по пути Ваших ощущений, диктуемых тем особым положением, которое я занимаю в Вашем существе, как и Вы в моем. Кто знает, может быть, в том маленьком кусочке, который у каждого из нас принадлежит друг другу и который как будто ничему не обязывает в житейском смысле, - может быть, в нем заложена такая эмоциональная энергия, которая и больше и сильней любой супружеской верности. Этот кусочек нашей жизни и нашего существа очень полон, вернее, наполнен чувствами, так ревниво и тщательно сберегаемыми друг для друга. Поэтому я и писал, что мне легче захотелось бы поцеловать Вас, а может быть, и обладать Вами, если бы Вы принадлежали другому. Во-первых, это поставило бы нас в равные условия. Во-вторых, это было бы только простым изъятием того, что мне давно принадлежит. Именно мне, и никому больше! Я не могу, конечно, утверждать, что это изъятие или взятие обязательно должно носить такие-то или такие-то формы. Но Вы, безусловно, неправы, говоря, что если бы Вы полюбили человека, то мой поцелуй был бы исключен. Это неверно вообще! Но это могло бы быть только в том единственном случае, если бы Вы добровольно отдали этому человеку все, в том числе то, что принадлежит мне, - другими словами, если бы все наши отношения оказались бы неправдой, вымыслом, блефом, боящимся соприкоснуться с подлинной жизнью.
Теперь по поводу Ваших гневных упреков на мой "железный занавес". Мы с Вами так хорошо всегда беседуем, я засиживаюсь над письмами к Вам так долго, что, право, не остается желания писать о "всем прочем". Да и, насколько помнится, я Вам о своей жизни писал еще в Саки, а по поводу работы частенько сообщаю отрывочные сведения. "Вольный ветер" обязательно пошлю Вам. Конечно, не весь, а отдельные номера. Меня очень огорчило то, что Вы недовольны остались моей нотной посылкой. Напишите, что бы Вам хотелось иметь.
С Джеком Лондоном Вы сравниваете меня неверно. В его творчестве столько обнаженно-реального и поэтому страшного, кричащего прямо в лицо, что моя легкая лирико-романтическая муза никак не может походить на это. У Лондона не утверждение жизни, а утверждение права сильного побеждать слабого, а не слабое. Жизнь для того, кто умеет пустить в ход дарованные ему природой кулаки. Это еще не есть превосходство, ибо слабый не виноват, что ему не даны кулаки. Конечно, во многих сочинениях Лондон поднимается до высот настоящего гуманизма. Это безусловно великий писатель, но, повторяю, страшный.
...Небо уже совершенно светлое, а я все пишу Вам. Как я люблю весну! Если бы Вы знали, как я люблю весну!
Я еще хотел бы о многом Вам написать и, верьте мне, напишу. Не упрекайте меня заранее и не сердитесь. Я все обещаемое выполняю. ,
Будьте счастливы и здоровы.
Крепко, крепко целую Вас.
Ваш И. Д.
P. S. Давно хочу у Вас спросить, почему я пишу на Арамиль, а штемпель на Ваших конвертах - "Бобровка"?
Почему бы не писать прямо в Бобровку? А?
P. P. S. Слушайте, Людмила! Принимайте ухаживание Вашего 50-летнего с "гаком" парня, кружите ему голову, но только не выходите за него замуж. Вообще не выходите замуж! Это ведь не гарантия счастья.
Любите, увлекайтесь, будьте счастливы в чувствах и всегда немножко любите... меня. Я у Вас должен быть чем-то вроде дрожжей для вкусного теста.
И. Д.
[Арамиль, 31 мая 1949 г.]37
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
4/VII-49 г.
Где же ты, мой желанный?38
Милый друг, чем прогневала я Вас, что Вы наказываете меня так жестоко? Вы лишаете меня самого дорогого, затаенного, принадлежащего только нам и никому больше - общения с Вами. Мне не хватает Вас, Ваших писем, Вашей животворящей ласки.
Я не знаю, чем объяснить Ваше долгое молчание - идет уже второй месяц, как я отправила Вам письмо, на которое стала с нетерпением ждать ответ уже через несколько дней после его отправления. Вполне вероятно, что Вы очень загружены, что Вас сейчас нет в Москве, что Вы не чувствуете той душевной собранности, которая Вам необходима для писания писем мне. Главное, конечно, чтобы с Вами ничего не случилось, что Вы живы, здоровы и по-прежнему жизнерадостны. Но все это - не оправдание для того, чтобы не писать мне. Я не хочу требовать, но Вы знаете, чем являетесь Вы для меня. Вы - олицетворение всех моих лучших чувств и идеалов. Знайте же, как ни страшна мне мысль о смерти, но разочарование в Вас для меня было бы страшнее.
Ваше молчание имеет некоторые последствия: я не стала настаивать на том, чтобы отпуск мне дали в июле месяце. Теперь он отодвигается, возможно, на август. К челу скрывать? Мне эта поездка в Москву больше всего необходима из-за встречи с Вами. Переезд под Москву, конечно, тоже очень желателен, но трудно осуществим - слишком тяжело сейчас мне подниматься с места.
Ничто в мире не изменится, все останется на своих местах, но я хочу видеть Вас, говорить с Вами, хочу проверить - жизненна ли наша "транспространственная" близость, хочу знать - где истина. Я в жизни всегда искренна, Вам же открываю дверь в свою душу настежь: "Приходи, приходи..."39.
Ваша Л.
5.VII.1949 г., Москва40
Если с Вами что-нибудь произошло, если Вы даже тяжко больны, то существуют чужие руки других людей, которых можно попросить написать другу. Мне кажется, что трудно простить такие паузы, как, вероятно, и трудно будет Вам объяснить их.
И. Д.
9.VII.1949 г., Москва
Моя дорогая Людмила! Если бы это были не Вы, мой хороший, светлый и чуткий друг, то я подумал бы, что меня сознательно обманывают, чтобы оправдать собственную вину.
Я был ошарашен, получив Ваше письмо, где Вы меня упрекаете за молчание. А некоторое время тому назад я послал Вам коротенькую записочку с тем же упреком Ровно два месяца отделяют сегодняшний день от дня получения Вашего последнего письма. Я подумал, что могло случиться [невероятное], такое чудо, что я затерял Ваще письмо, то есть, что я мог среди других писем не обратить внимания на такой родной и всегда ожидаемый круглый маленький почерк. Нет! Ваше последнее письмо прибыло ровно два месяца тому назад. Я напомню Вам, что Вы в нем пишете о трудностях Вашей работы, что Вы можете очутиться на скамье подсудимых, что Вы уезжаете в командировку по рекламации одного из заводов. В этом письме Вы спрашиваете моего разрешения на использование денег на поездку в Москву. В этом письме Вы пишете о "странном" народе - мужчинах; наконец, в этом письме Вы обещаете зацеловать меня до смерти и заканчиваете стихами не то Гофмана, не то кого-то другого из давно ушедших поэтов41.
После этого письма, на которое я ответил сразу и подробно, я от Вас не получал ничего до вчерашнего дня.
Значит: или 1) Ваше промежуточное письмо пропала, или 2) мой ответ пропал.
Во всяком случае, я снова пользуюсь поводом сказать Вам, что никогда и ни при каких обстоятельствах я просто не смог бы не писать Вам. Ожидая Вашего ответа, я тем самым ждал и результатов Вашей дипломатической поездки, и уточнения даты июльского приезда, и вопроса о Вашем переводе в Хотьково. Я удивлялся молчанию, огорчался, негодовал, а оказывается, что в это время Вы удивляетесь, огорчаетесь и негодуете. Здорово получилось! Удивительно ведь, что до сих пор ни одно Ваше или мое письмо не пропадало. Значит, судьбе было угодно снова испытать наши души и нашу дружбу. И пусть в этом печальном случае будет то хорошее, что снова и снова подтверждает нашу душевную близость и "трансцендентальную" зависимость.
В связи с моим уходом из Ансамбля (я, кажется, Вам писал об этом), мне пришлось вывезти свои нотные и другие материалы и архивы из моего служебного кабинета нa дачу. В квартире моей московской очень тесно. Я на прошлой неделе в один из своих приездов на дачу занялся разборкой бумаг для частичного уничтожения и для отбора нужных бумаг и писем.
Ваши письма мною были прочитаны все! Боже мой! Смеющаяся Людмила Головина! Чудесная, очаровательная! Вы пишете в последнем письме (от 5 мая), что Ваша душа не так чиста, как я представляю себе. Нет, даже если на нее осело за это время много осадков гари и пыли, ничто не может исказить и очернить ту чистоту души, какою Вы обладаете и с какой Вы пришли в мир, когда постигли уже гордость сознания.
Мне хочется увидеть Вас. Надо, чтобы Вы приехали возможно скорее. В августе это поздно. Начинается увядание солнца и вместе с ним и мое. Я ужасно люблю лето, солнце, свет, короткие волнующие ночи. Приезжайте скорее! Хлопочите об отпуске. Июль я обязательно в Москве.
Вы пишете, что "все останется на местах". Конечно, останется! Но дайте же мне возможность при встрече поблагодарить Вас за все хорошее и теплое, что Вы несете в мой внутренний мир. Я не знаю, какова будет наша встреча, какие формы она примет, какие слова будут сказаны, какие звуки буду сыграны, какие взгляды будут брошены и какие чувства заговорят. Но я знаю, что ничто не пошатнет моей нежности к Вам, живой, наглядной, существующей, к которой можно прикоснуться, которую можно обнять и которую можно поцеловать в то место, где, как говорят, обитает человеческая душа.
Жду письма, скорого, большого.
Ваш И. Д.
[13 июля 1949 г.]42
Мой гневный друг!
Ваше лаконичное письмо получила; думаю, что и Вы уже получили мое встречное. Оно должно развеять Ваш несправедливый гнев и подозрения, но не кажется ли Вам странным, что, обвиняя друг друга в одном и том же проступке, мы делаем это по-разному? Неужели бы Вы не про. стили мне моего долгого молчания, если бы я была повинна в нем? А между тем, в моем прощении Вы всегда уверены.
Я не сержусь на Вас, так как Ваш гнев говорит мне о том, что я Вам не безразлична, а это - главное.
Мне нужно быть краткой, так как это письмо я пишу отрывая время у моей Маленькой Радости, у своего дорогого сынульки, которому я сейчас нужнее всех на свете: он очень болен, поэтому капризничает и успокаивается только у меня на руках. А я - я поражаюсь, как у меня хватает сил на эту жизнь. Не говоря уже о домашних неурядицах, я целый месяц, помимо своей основной работы, руковожу самым крупным у нас на заводе цехом (70 человек женщин), да еще веду занятия с двумя группами мастеров по повышению их квалификации. И еще три недели такой работы! Когда мне приходится наклоняться, у меня кружится голова и темнеет в глазах; говорят, это признаки малокровия (а в войну я была донором!).
У моего Сережи-Ежика в лучшем случае диспепсия и в худшем дизентерия. И я ропщу на все на свете. На то, что единственный врач наш уже два месяца, как в санатории, а оставшиеся фельдшерицы не внушают доверия. На то, что на свои собственные деньги нельзя купить того, что хочется, что необходимо для спасения сына. Если раньше на "черном рынке" можно было по дорогой цене купить все, что угодно, то сейчас ни за какие деньги здесь не достанешь ни риса, ни сахара. В Свердловске сахар не продают, а "выбрасывают", и нужны время и счастливый случай, чтобы его подкараулить. А в наших магазинах вот уже в течение нескольких месяцев о нем ни слуху ни духу. Да что продукты - у меня сынишка принужден ходить в чулочках или босиком, потому что до сих пор я не могу застать в магазинах обувь на его ногу, это здесь тоже редкость.
Так вот, удалось достать мне немного сахара у моей приятельницы (о которой я Вам писала), вернувшейся недавно из командировки в Москву. Теперь морю парня голодом, держу его на одном чае и жду. У моей подруги погиб от дизентерии сынишка в три дня. И я прокляну все на свете, если его потеряю.
Вот какое мрачное письмо получилось. Это чтобы Вы не говорили, что я оставляю Вам только сферу небесных летаний. Но не думайте, что Вы мне сможете в чем-либо помочь: когда Вы получите это письмо, судьба Ежика будет уже решена без Вашего вмешательства.
Теперь о письме, которое Вы не получили. Я отправила его 31-го мая, следовательно, оно должно было быть в Москве 2-3 июня (к Вам письма идут три дня, а от Вас получаю на пятый и на шестой день). Узнайте, пожалуйста, в почтовом отделении о его судьбе, а я наведу справки здесь. Не могло ли оно быть перехвачено у Вас? Мне его жаль по многим причинам, не говоря уже о потере времени. Оно было очень объемным. [...] Кроме [того, я вложила в конверт] еще письмо моей подруги и мою последнюю по времени фотокарточку.
Получили ли Вы мое письмо, посланное 5/VII?
На прощание пожелаю Вам никогда не сомневаться ни в моих словах, ни в поступках. Мне это больно. Не верить мне - значит, не быть искренним самому.
Ваша Л.
13/VII-49 г.
Москва, 17.VII.1949 г.
Дорогой мой, славный и хороший друг!
Мне так хочется нежно пожалеть Вас по поводу новой беды, свалившейся Вам на голову. Вы пишете, что, когда я получу Ваше письмо, судьба Вашего сыночка будет решена. Это ужасно, если мое письмо застанет Вас в горе. Я хочу твердо верить, что Сереженька перенесет болезнь. Ужасно, что опаснейшие для детских жизней болезни еще осложняются всякими трудностями. Эти трудности уносят не меньше жизней драгоценных нам существ, чем сами болезни, которые в хороших условиях квалифицированной медпомощи, нужных лекарств и правильного режима и ухода совсем уж необязательно должны кончаться роковым исходом.
Я ужасно себя чувствую из-за того, что не могу Вам молниеносно помочь пудом сахара, врачами и деньгами. Я стою сейчас в позе свидетеля, которому ничего не остается делать, как с замиранием сердца ждать Ваших вестей, надеясь, что они будут добрыми.
Я даже ни о чем другом не могу Вам сейчас писать, так как это может получиться неуместным. Я только хочу просить Вас телеграфно сообщить мне исход болезни сына и не стесняться в получении от меня любого размера денежной помощи. Имейте в виду, что если Ваш сынок выкарабкается из болезни (я не знаю, что хуже или лучше: диспепсия или дизентерия - и то и другое хуже), то ему нужно будет очень строгое питание, чтобы быстро поправить и восстановить его организм, не дав ему попасть в лапы другой какой-нибудь хворобы, любящей подстерегать истощенные организмы. Я заканчиваю письмо выражением моей безграничной нежности и сочувствия к Вам, моя Людмила. Как бы ни было и что бы ни было, помните! обо мне, обопритесь на меня. Не отвергайте в тяжелые времена моей большой дружбы. Она не только в цветах и солнечном сиянии. Она не только в красочных умосплетениях рассуждений. Она - и в беде, и в горе. Не бойтесь из-за ложных опасений вводить меня в тесный круг Ваших житейских болей и обид. Я очень ценю Ваше желание не втягивать меня "в жизнь". Но еще больше я буду! ценить и Ваши "простые" чувства. Смею Вас заверить,} что Вы во мне не разочаруетесь.
Людмила, я ничего не хочу Вам желать. Вы все поймете сами. Мои мысли и мои молитвы с Вами. Мне бы очень хотелось, чтобы они были для Вас большим и нужным звеном в Ваших переживаниях и тревогах.
Ваш И. Д.
Письмо от 31 мая я не получил. В этом и все дело, приведшее нас к взаимным упрекам. Но сейчас об этом надо!
Жду! Как всегда!
P. S. Прочитав написанное, я подумал, что хорошо еде лаю, если, не дожидаясь Ваших сообщений, пришлю Вам денег. Я так сейчас и сделаю! Можете сердиться, сколько Вам будет угодно!
И. Д.
Т е л е г р а м м а
17.VII.1949 г.
Письмо получил, очень огорчен болезнью Вашего сына. Послал телеграфом 500, прошу не отказываться дружеской помощи. Письме подробно написал.
Желаю выздоровления, твердо верю это.
Дунаевский
22/VII-49 г.
Мой милый, верный друг!
Простите, что не исполнила Ваше желание - не телеграфировала о здоровье сына. Но о чем? Что он здоров - нельзя, что он жив - нехорошо. Он болеет уже десять дней, а положение все то же. Правда, это не дизентерия, болезнь не прогрессирует, но положение почти не изменилось. Я решаюсь сказать Вам это "почти" потому, что все-таки Ежику, мне кажется, легче. Но он все время голоден, и это такое мученье - лишать его привычной пищи, молока, не компенсируя в достаточной степени равноценной по питательности другой пищей. И я не могу при нем взять куска в рот. Правда, самое необходимое - сахар, рис, белые сухари - мне удалось достать для него.
На Вашу присылку денег я рассердилась вначале, даже шевельнулось какое-то враждебное чувство по отношению к Вам, какая-то неосознанная мысль. Но пришло письмо, и все развеяло. Милый, хороший Вы мой, сколько бодрости вливаете Вы в меня, какое глубокое доверие чувствую я к Вам. Какое большое счастье выпало на мою долю - встреча и дружба с Вами. Как я горжусь этой дружбой, этими отношениями - мне даже и не выразить словами. Это можно только почувствовать, понять и поверить. Вы стали мне еще ближе, еще дороже, Ваша забота, Ваша нежность трогают меня до слез. Я бы сейчас обняла Вас крепко, крепко, прижалась бы к Вашей груди и выплакала всю свою боль и усталость.
Вы постарайтесь все же отыскать мое утерянное заказное письмо, в нем я так много и так подробно говорю о своей жизни - что меня окружает, кто, где, как и чем.
Понятно или нет? Столько интимных мелочей, на которые мне хотелось бы получить Ваш отклик.
В отпуск я смогу пойти не раньше 5-го августа, а до этого времени все вечера буду сидеть за техническими отчетами, а их у меня будет в этом месяце двенадцать. Два-три дня использую на устройство домашних дел, и не позже 10-го августа я - в Москве, при условии, конечно, что Ежик будет здоров, а Вы никуда не уедете. Я очень хочу этой встречи и по-прежнему боюсь ее.
Уж видно, чем любовь сильнее,
Тем за нее страшнее нам.
(Нравятся ли Вам "Строки любви" Щипачёва? Мне - очень.)
Мне хочется рассказать Вам еще одну сказку, читанную в детстве. Все подробности стерлись у меня в памяти, помню только основное. Одна девушка (конечно, необыкновенная красавица) отправляется искать своего верного рыцаря, заточенного в мрачном царстве злыми силами. Многое ей приходится перенести и пережить: для того чтобы перейти пропасть по узенькой доске, кроме решимости, приходится жертвовать русой косой до пят, в другом случае ей приходится отдать румянец щек, нежную кожу, звонкий голос и т. д. В общем, из красавицы она превращается в дряхлую старуху с молодыми, живыми глазами - единственное, что ей разрешено было оставить от былой красоты. Наконец, любовь торжествует, узник освобожден, но, выходя из подземелья рядом со старухой, он не знает, что обязан ей своим освобождением и своей жизнью, не знает, какой ценой они куплены. И, мечтая о своей возлюбленной, он не узнает ее в старушке с удивительными молодыми глазами, пытливо глядящими на него.
Так вот, когда Вы не узнаете своей Людмилы, то вспомните, пожалуйста, эту сказку. Я все та же, но тяжелая многолетняя борьба за жизнь дорогих мне маленьких существ (никому, кроме меня, не нужных) сделала из меня то, чем я стала теперь. Узнайте же свою "маленькую" в большой, постаревшей, неуклюжей от смущения "Людмилище"-А было бы замечательно, если бы я чувствовала себя свободно в Вашем обществе.
Я жду Вашего большого и скорого письма и сообщения о том, где Вы будете в августе месяце, будете ли ждать меня.
На прощание мне хочется поцеловать Вас так, как Вы Того заслуживаете. Но, играя струнами моего сердца, умоляю, не порвите их, не разбейте его. Берегите этот мой дар Вам.
Ваша Л.
Благодарю Вас за все!
25/VII.1949 г.
Моя дорогая Людмила! Ничто меня так не радует, как Ваше признание моей дружбы и нежности к Вам. Я должен Вам сказать, что по отношению к Вам я, кажется, собрал в себе всю верность и постоянство, которое я обычно давал людям только по частям. Зародившемуся во мне много лет тому назад чувству светлой дружбы к Вам я не изменил и не изменю. У меня есть жена - любимая женщина, у меня есть большой сын от прежней жены, с которой я формально не разведен, у меня есть маленький сын 4,5 лет от фактической моей жены (весьма сложно - не запутайтесь!), я - человек увлекающийся, жизнелюбивый, может быть, грешный в чувствах своих и стремлениях, но "почему-то" всегда и неизменно радуюсь Вам, радуюсь мысли о Вас, радуюсь Вашему письму, и если нет его долго, то среди всех моих чувств, прихотей, удовольствий, забот и дел находится место для грусти и беспокойства.
Но я не с этого хотел начать свое письмо. Мысль о Вас потянула меня в другую сторону. Я хотел сказать Вам, что радуюсь выздоровлению Вашего Ежика. Ваша осторожность в оценке его состояния мне понятна, но мне думается, что он на пути к выздоровлению. Я бесконечно благодарен Вам за письмо, которое я ждал с мучительным нетерпением. Ведь я знал, что должен буду простить Вам и долгое молчание, если бы Вы не смогли ответить мае так скоро, как мне хотелось. Но Вы ответили скоро, и я это воспринимаю как акт большой и ласковой чуткости.
Ваши письма я сначала проглатываю, потом откладываю, а потом снова, уже медленно, перечитываю. И перечитав [последнее письмо], я не мог понять, почему в Вас могло шевельнуться враждебное чувство ко мне. И почему, только получив мое письмо, Вы оценили мою дружескую "акцию"? А разве она Вам была неясна до получения письма?
С некоторых пор я недостаточно ясно понимаю характер Ваших чувств ко мне. Я привык к тому, что в Вас живет дружеская нежность, может быть, даже любовь или, вернее говоря, некоторая разновидность этого чувства, основанная на хорошем доверии, искренности, на вере в мою правдивость и искренность. Я привык к тому, что порою наши "трансцендентальные" отношения вырастали в романтическое представление друг о друге, сливались где-то в нечто большее, чем дружба. Но когда Вы говорите мне о сердце, которое я не должен разбивать, и его струнах, которые я не должен разрывать, мне начинает казаться, что, сам того не желая, я совершил ошибку, "играя струнами" Вашего сердца, как Вы пишите. И разве в самом деле Вы так воспринимали мою любовь к Вам, мое нежное береже-ние Вас, как игру на струнах Вашего сердца? Я меньше всего играл на этом инструменте и считал бы такую игру недостойной себя и ненужной для нас обоих. Я хотел, чтобы Вы любили меня так, как я Вас люблю. А я Вас люблю, ценю, уважаю. Люблю Вашу чистоту, ум, волю, борьбу за жизнь, достойную лучших результатов. Люблю мое солнышко, "смеющуюся Людмилу", нежно светившее мне в ту пору, когда мы оба были моложе на одиннадцать лет. Люблю мою привычку любить Вас, хотеть Вашего голоса. Люблю Вашу любовь к моей музыке, хочу, чтобы Вы во мне видели самого большого друга, большего, чем все те, которых Вы любили, любите и будете любить как женщина. Хочу, чтобы через все Ваши чувства и привязанности мой образ светил Вам, как нечто особое, стоящее над всем и всеми. Я не знаю, почему это так, но это так. Но... Но в своем захвате Вас, захвате человечески-простом, но могущим быть жестоким, я не хочу и никогда не хотел той, другой любви, где сердца и тела сливаются уже в других помыслах, в других влечениях и в другой взаимозависимости.
Это очень сложная сторона чувств, но я думал о том, возможна ли была бы наша физическая близость как некий порыв, выливающийся из длительного душевного общения двух в сущности весьма земных людей, которые остаются таковыми, сколько бы они не распространялись на тему о "пространственных" чувствах, о "творимых легендах" и "нереальных реальностях"? И я отвечаю на этот вопрос: Да! Возможна! Но только тогда, когда она будет одинаково понята и одинаково прочувствована именно как часть только нам известного, только нами оберегаемого нашего глубокого внутреннего мира, частью которого уже давно стала наша переписка.
Тогда это не будет грехом. Тогда это будет свободное желание, такое же свободное, какими являются все наши отношения.
Когда Вы призываете меня беречь Ваш дар - сердце, то я могу Вам сказать, что Вашу дружбу и человечески-свободную любовь, Ваше доверие ко мне я буду свято хранить и беречь и никогда не позволю Вам разочаровываться во мне. Но если под этим даром я должен понимать родившуюся под влиянием одиночества и неосторожной "игры на струнах сердца" Вашу подлинную и полную любвь ко мне, то я скажу Вам, что где-то я совершил страшную ошибку, в которую вовлек и Вас.
Извините меня, если под влиянием своего непонимания я попадаю пальцем в небо и говорю лишнее и совсем не то. Но я буду очень несчастен, если в наши отношения войдут элементы, способные породить страдания. Я хочу Вашей радости, и наши отношения я всегда ощущал как почву для Вашей радости, для Вашего конечного и полного торжества. Наши отношения я всегда ощущал как нечто, способное очищать Вашу душу, поднимать ее, выводить из тьмы неверия и разочарования в людях, подготовлять ее к большому счастью, которое Вы заслужили.
Я не знаю, то ли я сейчас говорю, так как голова не способна найти формулировки, которые бы объяснили мои мысли и чувства. Это было бы слишком ужасно, если бы я был неверно Вами понят.
Я так ценю все Ваше, что для меня было бы горем потерять хоть крупицу его.
Вы мне снова рассказали чудесную сказку. Но она не совсем подходит ко мне. Я Вас люблю любой. Эстетика моего восприятия Вас не зависит от Вашего реального образа, и этим я подтверждаю все, что я говорил выше о моих чувствах.
А вот существовала когда-то умная, немного "вывихнутая" пьеса Евреинова "Самое главное". Пожалуй, ее содержание ближе к нам. Я Вам о ней расскажу в следующий раз.
Встречи со мной не бойтесь. А стихи Щипачёва меня не очень греют. Я вообще считаю, что у нас нет поэзии и поэтов. Поэзия - это творчество тончайших душевных инстинктов. Я знаю лично почти всех "выдающихся" поэтов - моих современников. Сейчас, кроме Исаковского, подлинных поэтов нет!43 Все остальные - это молотобойцы, которые выбивают стихи, а не пишут на струнах сердца. Кроме того, большинство из них малокультурно и халтурно. Кроме того, они слишком развращены всякими "необходимостями политики", чтобы честно служить своим музам.
10-го августа я буду в Москве. Возможность моего отъезда из Москвы к режиссеру Пырьеву, находящемуся сейчас на Кубани, не исключена, но произойдет [это] не ранее 20-го августа44.
Крепко Вас целую, моя Людмила, мой друг любимый.
Ваш И. Д.
P. S. Снова перечитал письмо Ваше. Там есть место, где Вы объясняете мне Ваши чувства. После этих простых слов захотелось уничтожить все, что я Вам наболтал. Но я хочу, чтобы ничто из моих мыслей не было скрыто от Вас. Поэтому я отправляю письмо таким, как оно написано.
Вы - чудесная, Людмила!
Спасибо Вам, что Вы есть.
И. Д.Уже полное утро!
На конверте адрес "Бобровка". Пишу по нему. Всегда интересовался, почему Арамиль, а не Бобровка. Штемпель всегда был "Бобровка".
Жалко, очень жалко утерянного письма. Попробую навести справки, хотя, видимо, это безнадежно.
5.VIII.49 г.
Мой милый, дорогой друг!
Вы вызываете меня на разговор о моих чувствах к Вам. Ну что же, Ваше желание для меня закон. Я вообще не представляю себе, чтобы я могла в чем-либо Вам отказать. Кстати, может быть, мой самоанализ поможет и мне лучше разобраться в "обстановке". Дело в том, что я сама не могу достаточно ясно разобраться в своих ощущениях и чувствах. Полная это или неполная любовь - не знаю, но что она подлинная - в этом я уверена. Будь я поэтом, я сказала бы, что чувство это нежно и свежо, как легкое дуновение воздуха в знойный летний день, чисто - как душа ребенка, ярко - как солнце, прекрасно - как жизнь, сильно - как смерть! Да, это так! Но кое в чем Вы ошибаетесь. И я постараюсь разъяснить Вам Вашу ошибку.
Знакомо ли Вам выражение "экзотермическая реакция"? Это реакция не может начаться самопроизвольно. Для нее необходим приток тепла извне, продолжающийся до тех пор, пока реакционная смесь не будет нагрета до определенной для нее температуры. Вот когда эта температура будет достигнута, начинается реакция, сопровождающаяся выделением огромного количества тепла, которое даже плавит реакционную смесь, сжигает окружающее. Остановить такую реакцию уже невозможно, она идет самопроизвольно.
Не подумайте, пожалуйста, что я такой вулкан страстных чувств и стремлюсь в Москву для того, чтобы испепелить Вас и сделать несчастным при виде моих страданий.
И напрасно Вы пытаетесь застраховаться на случай моего приезда перечислением своего семейного благополучия, подчеркивая, что обладаете любимой женщиной, а мой удел - только дружеская любовь, которая лишь в нереальности может иногда казаться тем, что Вы называете полной любовью. Подумайте, ведь Вы в этом письме даже ни одного раза не позвали меня, не выразили желания встретиться со мной! После этого я даже не знаю - нужна ли моя поездка, стоит ли мне ехать в Москву.
Да, Ваша правда (я перечитываю Ваше письмо), наша физическая близость возможна и именно как порыв (это не по Вашей подсказке, а мое убеждение). Но этот порыв я всегда могу подавить в себе. И я смогла бы уйти совсем с Вашей дороги, если бы это потребовалось, если бы Вы этого захотели. (Каюсь, я не могу представить себе, чтобы Вы этого захотели.) Вы предоставляете мне лазейку для объяснения моих чувств. Я не хочу пользоваться ею. Я всегда была откровенна с Вами, и меня больно ранило бы Ваше недоверие. Я чувствую к Вам такое глубокое доверие, что если бы Вы обманули его, если бы я разочаровалась в Вас - жизнь потеряла бы для меня всякую привлекательность. Вот почему я говорила "берегите мое сердце" - оно может сильно и тонко чувствовать, а в Вас оно видит то совершенное, что могли создать Природа и Человек. Впервые в моей жизни в одном человеке сливаются все мои лучшие чувства. Я безгранично уважала, беспредельно верила, самоотверженно любила, но эти чувства делили между собой два человека, один из которых погиб в войну, а другой умер только для меня. Теперь на моем горизонте одно огромное светило, заслоняющее собой все остальные, светило, которое всегда ласково светит мне, нежно согревает душу, и растапливает, и вызывает к жизни все мои лучшие чувства. Да, это так. Я встаю и засыпаю с мыслью о Вас. Мерилом моих поступков являетесь Вы. Я решаюсь или совершаю поступки, с точки зрения, как бы оценили их Вы. Даже если я нравлюсь мужчине, я горда этим за Вас. Но ни одному из них я не могу отдаться, так как считаю их недостойными не столько меня, сколько Вас. Вот какая получается штука! Живя со вторым мужем, я могла допустить флирт с другим мужчиной, даже измену ему, в то время как не имея на Вас никаких прав, не обольщая себя никакими надеждами (учтите), поступая даже наперекор Вашему желанию, я храню верность Вам. Пока моя чувства и наше общение являются для меня постоянным источником светлой радости. Я не знаю, во что это выльется в будущем, но нет у меня ближе и дороже друга, чем Вы, и не было никогда. А я ведь стала умнее и к людям отношусь скептичнее.
С недавних пор я живу надеждой встречи с Вами, меня уже не удовлетворяют наши письменные разговоры. Я хочу видеть Вас, слышать Ваш голос, прикасаться к Вашим рукам, целовать Ваши глаза, вообще осязать Вас всеми органами чувств. Хочу сказать Вам, чем являетесь Вы для меня. Это тем более странно, что в жизни я не многоречива и не красноречива, скорее наоборот, и никогда не распиналась в своих чувствах. Это - до некоторой степени желание физической близости, но не той, о которой пишете Вы. Вызвано же оно не одиночеством, а продолжающейся самопроизвольно экзотермической реакцией развития моих чувств. Это доказывается хотя бы тем, что я даже мысленно не ревную Вас ни к одной из Ваших женщин, а, наоборот, горда теми чувствами, которые в Вас вызываю и которые (так мне кажется) Вы ощущаете впервые, как и я.
Не знаю, что ждет меня в будущем, но если бы Вы даже и стали источником моих страданий, я никогда не упрекнула бы Вас в этом. И если бы суждено мне было начать свою жизнь сначала, я бы молила судьбу о нашей встрече и нашей дружбе, правда, лет на десять раньше.
Вот какое сумбурное письмо получилось. Если мы все же встретимся в этом году, я расскажу Вам еще красивую и поэтичную сказку, которая очень подходит к моим чувствам.
Сейчас же спешу закончить это письмо, чтобы успеть получить ответ. Отпуск мой несколько задерживается, я получу его не раньше 8-го августа, и если Вы отправите ответ авипочтой - успею получить его вовремя. Я не хочу идти против Ваших желаний и не приеду, если Вы этого не хотите. Но будьте правдивы!
Я не написала Вам о том, что мой Ежик совсем почти здоров и весел по-прежнему. Я не могу не сознаться, что Ваша "акция" была очень кстати, но как смогу я в будущем посвящать Вас в свои беды, если у Вас при этом в руках появляется открытый кошелек?
До скорого, возможно, свидания!
Ваша Л.
Москва, 8 августа 1949 г.
Дорогая моя Людмила! Я очень хорошо понял, что такое "экзотермическая реакция", и очень хорошо понял, что где-то и когда-то приток тепла от меня возбудил в Вас эту "самопроизвольную" энергию чувств, о которой Вы мне, наконец, написали.
Большое и яркое чувство живет в Вас, мой дорогой друг! И я, вызвавший в Вас это чувство, стою сейчас смущенный перед ним, не в силах справиться со своими мыслями и непосредственными впечатлениями. Только тот человек, кто знает цену дружбы, бескорыстной и бесхитростной, может понять сейчас мою гордость. Только тот человек, кто умеет хорошо разбираться в тончайших извилинах и капризах человеческой мысли, может понять мое смущение.
Откуда и почему оно возникает? Попробую Вам объяснить.
Вы прежде всего неправы, подозревая меня в трусости, в боязни встречи, в перестраховке и т. д. Вы даже не заметили, что этими подозрениями Вы сами становитесь на путь моей дискредитации и снижения. Это неверно и противоречиво! Дело - в ином!
И опять начну издалека. Вам было бы, вероятно, очень интересно почитать Ваши первые письма ко мне. Эти письма, за небольшим исключением, сохранились у меня. Это - документ, свидетельствующий о том, что приток тепла, необходимый для реакции, шел от Вас. Вы меня заразили и наполнили чудесным светом юности и радости. И тут начинается очень сложная и мало объяснимая история, которая вкратце сводится к тому, что я стал тянуться к Вашему свету. Я, уже взрослый, видный человек, не искал в Вас объекта кружения головы, не искал никаких романтических приключений. Но это была все-таки подлинная романтика. Человек, какой бы он ни был, никогда не идет по жизни самостоятельно и обособленно, а всегда в сопровождении других смежных жизней, воль, разумов. В моем жизненном, довольно ярком пути тоже были и имеются спутники, орбита которых касалась, пересекалась, шла параллельно моей. Я не могу изолировать даже в памяти моей этого большого процесса. В какой-то определенный момент блеснула на моем пути Ваша звездочка или, лучше сказать, Ваше солнышко. Оно вошло в мою жизнь и больше никогда не потухало. Таков я!
Я не гашу радостей, освещавших мою душу. И, может быть, в этом и состоит мое резкое отличие от других, схожих по судьбе со мной людей, что в моем сердце живут те люди, которые вместе со мной взбирались, сами того не зная, к вершинам творческих процессов, которые делали мою биографию, сами о том не подозревая. Разве я могу растерять хоть крупицу того счастья, гордости и радости, которые мне дарили люди? Слава - распутная богиня! И я никогда не увлекался своей славой, а, наоборот, смотрел всегда с удивлением на нее. Поэтому в самые бурные периоды моего взлета я оставался простым и скромным человеком. Но я бережно лелею все, что относится к моей гордости и славе: и те нежные, порой наивные, порой неумеренно восхищенные чувства, которые мне несли люди со всех сторон, и те встречи и простые пожатия, которые меня глубоко волновали. Все это звало вперед, все это заставляло совершенствоваться, расти, работать, чтоб хоть в малой степени отплатить людям за радость дружбы.
Судьбе было угодно, чтобы Вы, Людмила, среди этих друзей, которые уже давно замолчали в своем большинстве, а некоторые, вероятно, умерли, а некоторые еще до сих пор пишут мне - чтобы Вы, Людмила, заняли большое и особенное место. Я Вас видел мельком, подробные черты нашей встречи остались в далеком тумане, которые память не в силах ясно воспроизвести. Но Вы остались живой для меня на все эти годы, годы суровых мучений, личных больших переживаний, творческих неудач, многого, многого, что вошло в мою жизнь за это время. И Ваше солнце, Ваш образ остался жить, перекликаясь с новыми явлениями, вошедшими в Вашу жизнь, с Вашими мытарствами, горем, разочарованиями и т. д.
Я Вас всегда любил, Людмила, люблю до сих пор, не снижая ни на йоту ни чистоты, ни особых, непередаваемых свойств моего отношения к Вам. Вот Вы хорошо и просто смогли описать Ваши чувства. О них я скажу позже. А я вот не могу Вам описать своих чувств. Я Вас называл и называю другом. Но это, мне кажется, звучит немного официально, сухо! Нет! Я люблю и любил Вас нежнее, теплее, ближе, чем друга. Может быть, скорее я видел в Вас часть себя, кровное, родное. Мне хотелось вторгаться в Вашу жизнь, влиять на нее, потому что Вы этим как бы поворачивали не только свои жизненные рычаги но и мои.
Что это за чувства? Почему мне так дорога Ваша жизнь и все, что ее касается?
Извините меня, моя Людмила, но Вы не поймете. Во всяком случае, Вы знаете, что я много раз пытался объяснить Вам хоть сущность этих чувств. Ваши ответные действия свидетельствовали о неполном понимании их. Для Вас ничего не значило подолгу от меня ускальзывать, изымать меня из Вашей жизни, не делать меня участником ее "вульгарных" проявлений, оставлять мне только "цветы жизни". Повторяю, что это свидетельствовало о непонимании моих чувств и отношений. Но я не намерен упрекать Вас в чем-либо. Ваша жизнь всегда была для меня радостью. Я принимал от вас столько, сколько Вы мне давали, никогда не требуя того, что Вы не хотели сами.
Я не искал в Вас "любовницы" даже в письмах и никогда не хотел кружить Вам голову. Часто в моих ночных беседах с Вами мои фантазии поднимались до "телесных" осязаний, до иной любви. Но это были моменты влюбленности, шедшей от большой теплоты и нежности. А нежность с женщиной часто кончается свирепостью желания.
Трудно, ох, как трудно все это формулировать! Теперь передо мной Ваше письмо.
Неужели Вы думаете убедить меня в том, что в мире может существовать чувство, которое не потребует стать полностью разделенным?
Вы все подчеркиваете: близость, но не та! Поцелуи, но не те! Порыв, но не тот! Тот, тот, та, та, черт побери! Именно то самое! Дело ведь не в том, чтобы давить в себе все это! Дело в том, что это или должно не существовать, или должно не давиться в себе! И этого Вы не понимаете или не хотите об этом думать.
Почему я обратил внимание на фразу "берегите мое сердце"? Не потому, что я испугался, а потому, что я смогу оказаться здесь невольным виновником того, что Вы сами не сумеете сберечь своего сердца. Я лично не боюсь никакого "греха" для себя. Я не боюсь никаких приятии чувств! Но я боюсь за Вас, за Вашу душу и сердце. Вы 8йкогда не разочаруетесь во мне, потому что все, что я говорю, чувствую, ощущаю - все это искренно и просто. За это Вы не бойтесь! Я не разобью Вашего сердца пошлостью, потому что я до нее не унижусь. Но мои "гарантии" имеют силу только в пределах моих чувств, таких, какими я их понимаю и ощущаю. Я знаю, что никогда Вы не перестанете меня уважать как нежного и любящего, внимательного и чуткого товарища и друга, которому Вы дали право "вторжения" в Вашу жизнь. Это право Вы никогда не отберете, потому что нет в мире ласки более радостной, чем ласка друга. Но...
Но за пределами моих чувств существуют силы, вне меня стоящие. Я могу призвать все мое самообладание, всю мою осторожность, чтоб удержаться от влияния этих сил. Но если они появятся, возымеют действие? Если целовать глаза, как Вы пишете, окажется далеко не столь безопасным занятием, с точки зрения целостности и цельности двух друзей? Ведь бумага - это одно, а жизнь - другое! Что тогда? И не смогут ли жизненно реальные, неизбывные чувства и желания сломить "трансцендентальные легенды", прорвать плотины переписки и смять все наши представления о характере наших отношений? Сможем ли мы уберечь Ваше сердце?
Но не пугайтесь моих вопросов, Людмила! Я готов к Вашему приезду, к нашей встрече. Что-то глубоко подсознательное подсказывает мне, что "вопросов" не будет, что наша встреча будет радостной и хорошей, что мы останемся друг для друга такими, какими были все время. И еще добавлю, что, посмотрев друг другу в глаза, мы многое поймем из того, в чем сами сейчас беспомощно барахтаемся.
Я очень хочу Вас видеть, и мне незачем это доказывать. Только, пожалуйста, не тяните. Я ведь очень связанный сейчас человек, а Пырьев со своей картиной, как коршун, может на меня налететь в любой момент.
Крепко целую Вас.
Ваш И. Д.
P. S. У нас могут быть в этом году две встречи: одна в Москве, другая в Свердловске, куда меня очень зовет Филармония для концертов. Захочется ли нам после первой иметь вторую? "Безусловно!" - ответил он. А она?
P. S. II. Бесконечно рад выздоровлению Вашего сына. Пусть всегда Ваша жизнь будет радостной, и пусть никогда ее не смущают тревоги и несчастья!
16/VIII. Москва.
Милый друг!
Вчера получила, наконец, долгожданный отпуск и вчера уже была в Москве, тщетно стучась к Вам во все двери, что Вы мне дали.
Я не могу Вас отыскать, а время идет, и меня охватывает тревога, что Вы уедете на Кубань, и наша встреча опять
[Бобровка,] 17/IX-1949 г.
Милый друг!
Снова пишу Вам - и кажется, что не разговаривала с Вами целую вечность. Вы мне простите, если я своим молчанием доставила Вам тревогу (а может быть, Вы и не заметили его?).
Ну вот я и в Бобровке. Как сон пролетел мой отпуск, и вот опять серые будни с их каждодневными заботами и нуждой. Ну что же, все прекрасное на свете мимолетно и быстротечно, но оставляет после себя след, воспоминания, которыми можно жить годы. Я прекрасно понимаю и сознаю правоту философии Омара Хайяма, но органически не могу быть его последовательницей и ловить мгновенья, даруемые судьбой, хоть и конец нашего жизненного пути внушает мне ничем не победимый ужас, и я все чаще задумываюсь о нем.
Ну а сейчас - философию в сторону, так как мне хочется рассказать Вам о своих житейских делах и попытаться немного оправдаться в Ваших глазах, так как мое молчание угнетало меня, пожалуй, больше, чем Вас. Но обстоятельства сложились так, что я не имела возможности писать Вам так, как я люблю. А ведь мне нужно сказать Вам, какой сияющей радостью переполнено мое сердде (выражение неправильное, зато очень точное). Как я рада нашей встрече, нашему общению и как огорчена тем, что они происходили так неравномерно, такими урывками, и поэтому так много слов, тем, чувств остались невысказанными, незатронутыми. И кто знает, когда судьбе будет угодно опять столкнуть наши жизненные пути. Я же себя нисколько не обольщаю надеждой на то, что мне удастся устроится под Москвой, это слишком сложно. Но сейчас, после встречи, пользуюсь случаем сказать Вам, что я буду счастлива, если когда-нибудь в чем-либо понадоблюсь Вам. Что бы с Вами ни случилось, каким бы Вы ни были - вспомните меня в тяжелую минуту и знайте, что я всегда и с радостью встречу Вас, как родного, как нежно-любимого брата. Это почти как у Нины Заречной: "Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее". [У меня] не так романтично, зато глубоко и реально.
А теперь Вы должны откровенно высказать свое впечатление о нашей встрече. У меня осталось впечатление, что в Вашей "трансцендентальщине" было больше фантазии, чем реальных чувств.
Ну а теперь о том, с чего надо было начинать письмо. Долетела я благополучно, хотя и не без приключений: вылетели мы с опозданием из-за поднявшегося тумана... У меня оказалось столько багажа, что моих наличных не хватило для оплаты за него, поэтому пришлось прибегнуть к невинному обману с помощью попутчика. В пути, недалеко от Свердловска, несмотря на то, что погода была летная, наш самолет, как и несколько других (следующих и в Москву, и из Москвы), посадили до особого распоряжения на аэродром одного города, и мы на нем "загорали" около трех часов.
Таким образом, в Свердловск я прилетела с опозданием почти на пять часов, с грустью думая о том, как мне с моим багажом и с двумя рублями в кармане добраться домой. Но директор позаботился выслать за мной машину, и шофер мужественно дождался меня, за что и был вознагражден по приезду домой.
Дома меня восторженно встретили мои милые родственнички, но... Ежик отвык от меня и первое время не хотел даже подойти. Зато потом опять стал "маминым хвостиком". После первых приветствий и вопросов чемодан был поставлен на стул, и вокруг него выстроились мои сорванцы, с нетерпением, написанном на их милых рожицах, в ожидании подарков из Москвы. И даже "ейная матушка", хлопоча в стороне и не выдержав ожидания, бросала деланно-равнодушные взгляды на процедуру открытия чемодана, которую я умышленно затягивала.
Люблю я делать подарки, даже, пожалуй, больше, чём получать их! Это у меня отцовская черта: он всегда, даже из самой незначительной поездки, привозил что-либо приятное каждому из нас.
Не успела я дома оглядеться как следует, как на меня посыпались разные неприятности. Я уже было совсем договорилась о преждевременном выходе на работу, что было и в моих интересах, как вдруг после одного холодного, осеннего дня мои "южане", не привыкшие к лишним одеждам, сваливаются все сразу в простудных заболеваниях. Я тоже перенесла грипп на ногах, но тяжелее всего было маме и Сереже, который до сих пор не может как следует оправиться от своего желудочно-кишечного заболевания и находится постоянно на голодной диете. И меня очень беспокоит то, что ему уже полтора годика, а зубов у него только шесть.
Так вот в уходе за больными и прошел остаток моего отпуска. А на заводе меня уже с нетерпением ожидали, накопилось много неотложных дел. Да и свои домашние дела требовали немедленного вмешательства: как только я прихожу с работы, так спешу на огород копать картофель. А огород у меня большой, примерно 0,12 га. Выкопаю овощи - нужно будет их убрать на зиму и подготовить жилье к зиме: вставить рамы, обмазать окна и пр., пр. Вам, живущему в столице и на всем готовом, не понять, сколько тяжелой, мужской работы приходится мне повседневно выполнять. А еще говорят о равноправии женщин! Да я любого мужчину за пояс заткну!
Исаак Осипович, я жду с Вашим письмом хоть часть из обещанных мне нот. Вы пошлете мне их, да? И еще попрошу, если это Вас не затруднит, посылайте мне хоть изредка литературные новинки, то, что Вас заинтересует или обратит Ваше внимание. Бедные "лесные женщины" будут очень признательны Вам за такое просвещение.
Мне хотелось бы больше знать о Вашей работе и о Вас. Что представляет собой Ваша новая оперетта "Летающий клоун"?46 Ее фабула? Какие еще крупные работы замечены Вами в этом году? Помнится, Вы упоминали о каком-то балете. Удалось ли Вам отбрыкаться от поездки на Кубань?
Как это ни странно - я до сих пор не знаю, какое образование Вы получили. Я не сомневаюсь, что музыкальное, но я слышала от кого-то, что Вы окончили консерваторию по классу скрипки, правда ли это?
Вот сколько вопросов Вам на первый раз, хватит на большущее письмо, правда? И я жду его, мой дорогой друг, как всегда, с большим нетерпением.
Будьте счастливы!
Ваша Л.
Омара Хайяма тоже жду.
22/Х-49 г.
Милый друг!
Что могло случиться, что я до сих пор не имею от Вас никаких известий? Даже мое письмо, посланное свыше месяца тому назад, тоже осталось без ответа. А я-то, глупая, могла подумать, что мое молчание обеспокоит Вас!
Если я неправа, Вы должны простить меня и успокоить мою мнительность, но я не могу быть уверенной в Вас в том периоде, который последовал за нашим вторичным знакомством. Почему Вы молчите? Поймите, что это жестоко - так томить меня ожиданием. Разве Вы забыли, как мне необходимы Ваши письма, как их мне не хватает, как нетерпеливо я жду их, особенно сейчас.
Я не знаю, что с Вами, где Вы, и я уже не просто тревожусь, но и тоскую в ожидании Вашего письма. Не забывайте, что любая правда лучше неизвестности. Неужели Вам безразлично состояние моего духа? Ваше равнодушие будет мне приговором.
Я прошу Вас ответить мне на это письмо немедленно, хоть два слова. Во имя того, что Вам дорого!
Л.
28.Х.49 г.
Моя Людмила, мой славный друг!
Против всяких моих, даже самых оптимистических, выкладок и планов мне удалось пропаразитировать на берегу Черного моря (Хоста) целых 5 недель. 12 сентября я уехал, два дня пробыл у Пырьева, и 16 сент[ября] я уже был у благословенного рокота прибоя. Я только 24-го вернулся - загорелым, хорошо отдохнувшим и... зверски простуженным в дороге. Ваше чудесное письмо47 немедленно "выпростал" из кучи корреспонденции и первым прочел. Вы поймете, что я его особенно ждал, как Вы ждете моего письма. Я безумно рад, что наша встреча оставила в Вас хорошее наполнение и хороший, светлый след. Мне казалось, что моментами Вы вот-вот станете дурно и неверно воспринимать эти урывки свиданий, короткие телефонные разговоры - все атрибуты моей суетной жизни. Меня это очень угнетало даже тогда, когда мы с Вами виделись, ибо мне хотелось для Вас большего.
Вы хотите знать мои впечатления?
Мне не хотелось бы рассказывать Вам то особое, что мне сразу бросилось в глаза или, вернее, в душу мою, так тепло к Вам всегда обращенную. Условимся, мой друг, что мы еще не один раз будем возвращаться к этому вопросу, поэтому позвольте мне быть кратким, чтобы не затягивать письма и не откладывать его отправки.
Я увидел человека родного и уже знакомого мне, пусть немного офантазированного, но тем не менее реального человека, о котором я знал, что ему трудно жить, знал, как он мучительно карабкается, обремененный многими заботами и обязанностями. Но я не ожидал увидеть человека, за котором и во всем поведении которого, во всем облике которого эта тяжелая жизнь была бы так ярко отражена. Это было самое страшное, что не покидало моих ощущений в продолжение всего Вашего пребывания. Я уже и раньше в письмах своих знал, чувствовал, что Вы, Ваша вся внутренняя организация созданы для другой жизни. Но мне казалось, что "смеющаяся Людмила" живет наперекор стихиям. Я не увидел "смеющейся Людмилы"! Я увидел тихо говорящего, почти покорного жизни человека. Это заслонило для меня в Вас и женщину, и Ваш внешний облик, и я, право, даже не могу сказать толком, какие у Вас губы, зубы, рот, глаза. Я не думал об этом, потому что я ловил себя на многих других мыслях и ощущениях. При всей близости нашей, созданной письмами, при всей, казалось бы, простоте, на которую мы оба имели право по стажу нашей дружбы, я чувствовал себя чужим со своим благополучием, довольством, квартирой, машиной рядом с Вами, такой тихой, почти покорной, но так хорошо, ценой огромных усилий справляющейся с тяжестью жизни. Мне стало обидно, больно за Вас, за жизнь, которая, право же, не должна быть такой немилосердной в отношении к таким чудесным людям, как Вы. И все мои желания счастья для Вас, которые я так искренно посылал Вам в письмах, показались мне жалкими перед лицом моей беспомощности.
Я играл Вам, будил в Вашей чудесной душе какие-то мечты, думы и переживания. Возможно, что это были хорошие часы, но что же следует после них? Я читаю Ваше письмо и снова вижу ту мучительную борьбу одинокого человека, работающего на всех, ухаживающего за больными детьми, копающего картошку в огороде... Не слишком ли строго наказывает Вас жизнь за некогда совершенные неосторожности?
Моя дорогая Людмила! Чувством большой нежности наполнена моя душа к Вам. Нежности и большого уважения. Наша переписка будет жить, как будет жить и наша большая дружба. Берите от нее все, что нужно Вам, Вашей Душе, Вашей жизни.
Вот что я прежде всего хотел Вам ответить на Ваш вопрос о встрече.
Обо всем многом другом в следующий раз. После длительного отсутствия накопилась масса дел, и я влезаю в них постепенно - и скоро, кажется, зароюсь с головой.
Людмила! Я пошлю Вам все, что Вы просите, но не торопите меня.
Я отвечу на все Ваши вопросы, но не сразу.
Будьте здоровы. Крепко и нежно целую Вас, мой хороший человек, и желаю самого хорошего и светлого.
Пишите мне почаще.
Ваш И. Д.
Т е л е г р а м м а
28.Х.1949 г.
Только 24-го вернулся. Спасибо Вам за теплое хорошее письмо. Отправил Вам свое. Буду писать еще. Верьте мою большую неизменную дружбу.
Дунаевский
Т е л е г р а м м а
1.XI.1949 г.
Поздравляю праздником. Желаю здоровья благополучия Вам, всем, кто близок Вашей душе.
Дунаевский
27/XI-1949 г.
Мой дорогой друг!
Вы, наверное, бог знает что думаете о моем молчании, но я, право же, не виновата. Очень много событий произошло за этот сравнительно короткий срок.
Во-первых, мне Ваше письмо причинило боль, которую могло притупить только время. Вы не совсем правы в Ваших выводах, но первое впечатление всегда бывает особенно ярким, и мне было больно сознавать, что в какой-то степени я не оправдала Ваших ожиданий и Вы разочарованы во мне. Я, конечно, не ожидала, что Вы мной "очаруетесь", но Вы не разглядели, что таилось под оболочкой "тихости и покорности" и какого напряжения стоило мне подавлять свое волнение. Еще во время своего пребывания в Москве я задумывалась над Вашим замечанием о бесцветности, мертвенности моего голоса. Ведь на самом деле это не так. Но я не могла себя заставить разговаривать с Вами иначе, и если голос мой повышался, то я боялась, что он зазвенит и оборвется, как туго натянутая струна, какими были у меня в то время нервы. И даже когда я разговаривала с Вами по телефону, сердце мое билось с удвоенной скоростью. Это не преувеличение, и я не обольщаюсь никакими надеждами, но это было состояние моего духа в то время. Моя покорность происходила из того же источника. Бели бы Вы в то время взяли меня под руку и повели за собой, я пошла бы за Вами, не расспрашивая ни о чем.
И в то же время я не заблуждалась относительно результатов нашей встречи. Я знала, что в Вашем воображении я чересчур опоэтизирована и офантазирована. Когда я собиралась в Москву, то все Ваши письма сложила и упаковала в бумагу; я с грустью прощалась с ними, зная, что следующее письмо будет принадлежать новому периоду в наших взаимоотношениях. Это был конец сказки. Но, предвидя все это, я тем не менее страстно хотела этой встречи. Если в первый раз, при нашем знакомстве, я не хотела встречи, боясь разочарования, которое в известной степени последовало бы за ней, то сейчас я знала, что ничто не отразится на моих чувствах к Вам, потому что они вызваны большой человеческой любовью, гораздо большей, чем те чувства, которые вызываются простой физической близостью и которые Вы называете любовью к женщине. Мне не хотелось говорить об этом, но я не хочу скрывать от Вас даже своих мыслей: мне больно читать сейчас о Ваших поцелуях. В действительности Вашей дружеской привязанности не хватило на то, чтобы по-дружески, без всяких задних мыслей, поцеловать меня при встрече или при прощании. В Вас даже не возникло этого желания, такого естественного для родственных или дружески настроенных людей; Вы в это время ловили себя на других мыслях. А мне, если бы я увидела своего друга "униженным и оскорбленным", тем более захотелось бы его приласкать и утешить. Вы даже в последний вечер не захотели меня проводить до вокзала, хотя я прекрасно поняла, куда Вы спешили и почему отпустили машину назад.
Вот что я должна была сказать Вам в первую очередь!
Кроме того, письмо это не было написано в срок еще по следующим причинам: скоро уже будет месяц, как мы сидим дома почти в полной темноте. Высоковольтную линию, от которой мы освещались, отключили, а от завода напряжение в сети так падает, что у нас только тускло светят волоски лампочек. Затем у меня произошло несчастье: сломался передний зуб, и это было мне неприятно по многим причинам. И потому, что портило мою далеко не блестящую внешность, и потому, что вызвало много совершенно непредвиденных, выбивших меня из колеи расходов и поездок к протезисту в Свердловск.
В это же время произошли еще очень важные, особенно для меня, события. К нам на завод приехали одна за другой две комиссии по вопросам работы нашего завода и качества выпускаемой продукции. Первый раз приехала инженер-исследователь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 48 Я была с ней знакома, но близко мы не сталкивались, а тут пришлось очень много времени провести вместе. Приехала она настроенная против меня, а уезжая, сказала: "Я увожу о Вас самое хорошее впечатление". Таким образом, я завоевала себе нового друга, видного работника в министерстве, где она, как я узнала позже, высказала это свое хорошее мнение обо мне и как о работнике, и как о человеке. В период ее пребывания я познакомилась с новым работником нашего завода - . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Этот человек, по виду старик (хотя ему всего 53 года), вызвал мое участие и симпатию своим почти полным одиночеством. Он трагически потерял всю свою семью и теперь живет в чужой семье, которая его не понимает и ценит только как источник для выколачивания денег. Так появился у меня новый и преданный друг.
После праздников приехал новый ревизор - крупный научный работник в области слюдяной изоляции - . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда я впервые его увидела, меня поразили его глаза - столько в них было ума и проницательности. Он как будто бы видел меня насквозь и читал мои мысли. Позже я убедилась в его громадной силе воли, железной логике ума, общей образованности и культурности. Мы стали с ним друзьями через 2-3 дня знакомства, и он сказал мне, что его хорошее мнение обо мне было подготовлено в Москве - , а здесь - . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Так появились у меня три новых "старых" друга, все три - евреи . . . . . . . . . . . . . . . . . . . очень удивлялся этому и говорил, что чувствует себя в моем обществе так же легко и свободно, как если бы он знал меня лет двадцать; [он также сказал, что] говорит [мне] откровенно о таких вещах, о которых он не сказал бы знакомому даже с 20-летним стажем. Он оказал большое влияние на меня и заставил решить свою судьбу. Он сказал, что в его силах и влиянии устроить мой перевод в Хотьково прямо сейчас, но он бы мне советовал уйти не слабой, а сильной. Тогда меня будут больше ценить как специалиста, да и я в этой борьбе укреплю свои силы и знания. А он верит в эту возможность и говорит, что редко ошибался в людях. Назвал меня "вундеркиндом" и обещал свою помощь в работе и в завоевании авторитета. Он заставил меня выбрать [борьбу], рассказав предварительно яркий эпизод из подобной борьбы в своей жизни. И он делом подтвердил свою дружбу и готовность помочь мне: заставил немедленно сделать необходимый ремонт в квартире, обеспечил за мной, как за преподавателем, группу начальников цехов и ИТР, взялся помочь получить подъемные, на которые я уже махнула рукой, и многое другое. В его присутствии я чувствовала себя так же свободно, как если бы разговаривала сама с собой. Поэтому я не могла не рассказать ему о Вас. А при прощании (мы с . . . . . . . . . . . . . . . . . . . проводили его на поезд) он не постеснялся расцеловать меня так же крепко, как и . . . . . . . . . . . . . . . . . . . И.... я, конечно, немножко увлеклась им, как Вы изволили справедливо заметить.
Прошло два дня как он уехал, и я полна энергией и желанием работать по-новому.
Благословите меня, друг мой, на эту борьбу и помогите мне своими советами и участием. Больше всего меня беспокоит то, что мне придется еще больше времени быть на заводе, а я необходима и дома. Надо решить, как лучше это устроить, и тогда я буду сильнее. И когда Вы говорите о "тихости и покорности", то Вы ошибаетесь. Я мятежна и не боюсь борьбы, но, конечно, у меня достаточно ума, чтобы осознать, что систему не изменить и не переделать.
Пишите мне, мой хороший, свои нужные мне письма. Будьте счастливы и пожелайте мне того же. Сегодня я уже богаче, чем была вчера.
Ваша Л.
Т е л е г р а м м а
2.XII.1949 г.
Субботу третьего девятнадцать пятнадцать слушайте Москву первой программе. Очень на Вас сердит.
Дунаевский
5.ХII.1949 г.
Дорогая Людмила! Ваше письмо очень долго брело ко мне. Сейчас я думаю о том, что Вы неверно могли истолковать слова моей телеграммы, что я на Вас сердит. Ведь Вы, отправив письмо 29 ноября, вправе были предположить, что в момент подачи телеграммы, т. е. 2.XII, Ваше письмо должно было бы уже быть у меня. На самом деле я письмо Ваше получил только вчера, и, значит, мои слова о сердитости относились только к Вашему непозволительно длительному молчанию.
Если Вы хорошенько подумаете, то придете к убеждению, что никакие разочарования не могли иметь место в нашей встрече. Я давно был готов увидеть и принять Вас такой, какая Вы предстанете реально предо мной. Я давно был готов к тому, что той Людмилы, за которой я романтически ездил куда-то далеко в Москве, - ее уже давно нет. Я это видел по письмам. И я не юноша, чтобы упрямо утверждать в своем представлении те или иные выдуманные образы. Я готов скорее признать, что Вы разочарованы и мною, и моим приемом. Но то, что Вы увидели, это и есть моя "нормальная" жизнь, лишающая меня часто возможности быть таким, каким мне хочется. К моему большому сожалению, к моей боли, я не мог этого изменить даже ради Вашего приезда. А я ведь прекрасно знаю, чем он был для Вас. Вы говорите о проводах, поцелуях, о внешних выражениях человеческого отношения. Но... я играл Вам свою музыку, я переворачивал свои страницы души для Вас, и не кажется ли Вам, что это крепче и глубже поцелуев, которые просто не шли на ум. Я не думал о. поцелуе, потому что при встречах с Вами я думал о Вас, прислушивался к тому тихому голосу, который меня поразил и который отозвался в моей душе странной смесью глубокого сострадания и дружеской нежности. Нет! Я понял, что письма так мало, в сущности, дают представление о реальном человеке. Вы - очень хорошая и очень несчастная! Таково было мое впечатление, которое я поверил Вам в своем письме.
В нашей переписке наши души представали друг перед другом обнаженными. Это их сближало, роднило. Отсутствие всяких реальных обстоятельств позволяло легко и свободно парить этим душам. Когда же мы увидели друг друга, когда все стало таким простым и обыкновенным, что приходилось стесняться что-то сказать или что-то сделать, тогда я понял, как далеки наши подлинные жизни со всеми их частностями, интересами, взглядами, наклонностями и т. д. Это все очень естественно, и вместе с тем это глубоко угнетало меня в продолжении всего Вашего пребывания.
Я прочитал Ваше письмо. Оно меня порадовало тем, что новая приобретенная дружба и внимание, которое Вам было оказано, окрылили Вас, наполнили новыми силами и энергией к свершению новых и важных дел. Пожалуй, такие чувства рождает только любовь. И если она снова пришла в Вашу душу, то можно только радоваться. Я не понимаю многого, о чем Вы пишете. От меня далека жизнь Вашего завода с ее спецификой. Я не понимаю, почему только с приездом этих людей Вы могли занять на заводе подобающее Вам место, улучшить Вашу материальную обстановку. Я не понимаю, кто мешал Вам развернуть в полную силу свои дарования и свою работу. Я не понял, почему только с приездом NN Вы произвели ремонт в квартире и обзавелись группой учащихся из начальников цехов и т. д. Все это для меня неясно. Но мне ясно одно: в былые годы Вы ставили меня перед фактом своих страшных разочарований в людях, которые вызывали Вашу любовь и которым Вы отдавали свое сердце и тело. Вы описывали мне уже закончившиеся, свершенные и невозвратимые события. Сейчас Вы изменили такому методу информации. Сейчас Вы посвящаете меня в процесс зарождения новых чувств, новой дружбы, а может быть, и новой любви. Это хорошо, и поскольку это так, мне хочется пожелать Вам только одного: строже и внимательнее присматриваться к людям, способным задеть Ваши струны сердца. Страшны не те люди, мимо которых мы равнодушно проходим. Страшны те, в ком мы потенциально чувствуем силы и способность перевернуть наши души, сделать сегодняшний день непохожим на вчерашний. Страшны они потому, что эти силы их могут быть благословенны и могут в конце концов быть проклятыми за тот огромный вред, который они нам в состоянии причинить. Разобраться в этом, понять вовремя ход этих чарующих сил и должно быть Вашей задачей, если Вы действительно стали сегодня богаче, чем вчера.
Вы много неприятного и несправедливого написали мне по поводу нашей встречи. Но я спокоен. Я не смог бы взять Вас за руку и повести за собой, как Вы пишете. Вся история моих отношений к Вам есть история бескорыстных и простых человеческих чувств. Вы это раньше сами подчеркивали. Все осталось по-прежнему, как осталось прежним и мое страстное желание, чтобы Вы были счастливой. И если я Вам мог дать счастье, то это счастье было выражено только в нежной дружеской преданности. Я не мог дать Вам ни счастья любви, ни счастья трепетного поцелуя. Это счастье Вы должны получить от других, от другого. И, прочтя Ваше письмо, я почему-то подумал с улыбкой, что не Вам, а мне надо сложить с грустью Ваши чудесные письма, свидетели тяжелых лет борьбы, разочарований, скитаний, душевных смятений и мук, которые я так искренне всегда стремился облегчить своими слабыми и немощными писаниями. Не забудете ли Вы меня в эти дни новых приобретений, нового обогащения? Я слишком хорошо знаю людей, плохих и хороших... Наверное, надо уже привыкнуть к тому, чтобы не ждать писем из арамильской Бобровки - и без того очень редких.
Дружба? Но ведь она тем и примечательна, что не позволяет оправдывать молчание любыми важными и выдающимися событиями. Наоборот, эти события должны быть поводом для больших и неотложных разговоров с другом.
Будьте счастливы, Людмила, и пишите мне хоть в перерывах между большими событиями. Я всегда с радостью принимаю Ваши письма.
Ваш И. Д.
11/XII-49 г.
Мой милый, дорогой друг, родной!
Случайно произошло так, что я получила Ваше письмо, из которого повеяло на меня такой грустью, отдавшейся болью в моем сердце. Если бы я не получила этого письма, все равно сегодня написала бы Вам свое. Потому что это не только мое желание, это необходимость для меня. Потому что нет на свете у меня никого ближе Вас, потому что только Вам я могу и хочу об этом писать.
Новое страшное испытание приготовила мне Судьба. И это в то время, когда я почувствовала в себе силы вступить в борьбу с ней! Мой старший сын - девятилетний Юрка - упал (его толкнули) в школе с лестницы второго этажа на голову. Он съезжал вниз по перилам на животе, когда его толкнули - он не удержался, перевесился, и... в учительскую его внесли уже в бессознательном состоянии. Тяжкую весть мне передали по телефону, и я прокляла эту Бобровку окончательно. Целый час я потеряла в поисках лошади и врача, причем врача в этот вечер так и нe удалось найти.
Страшную ночь провела я у постели своего сына. Наружных повреждений, кроме синяков и ссадин, у него не оказалось, но были сильные головные боли и рвота. Всю ночь он кричал и плакал, и его рвало. На следующий день с утра ему было легче, он даже немного читал, а потом к головной боли прибавилась глазная боль. Его стали раздражать всякий шум и свет, пришлось затемнять комнату. И при этом полное отсутствие аппетита и не прекращающаяся рвота. Сегодня я отвезла его в нашу больницу, там ему будет спокойнее, но будущее мрачно: выживет ли он и, если останется жить, будет ли нормальным ребенком? Много страшных историй я услышала о таких мозговых сотрясениях. И ужаснее всего было то, что как раз накануне я его наказала, и он мне с недетской горечью заявил: "Чем такая жизнь, уж лучше умереть". Эта фраза меня теперь преследует всюду, и душа моя отупела от горя и отчаянья. Что мне делать? Если бы он был сынком какого-либо высокопоставленного папаши, то, наверное, предприняли бы все для его спасения, а медицина сейчас богаче, чем прежде. Почему же он должен погибнуть, если родился у такой матери, как я? За что? За то, что я неудачник в жизни, что до сих пор не могу жить руководствуясь только расчетами, насиловать свои чувства? Эта вечная и проклятая несправедливость, жизненная лотерея!
Никому, кроме Вас, не могу и не хочу я писать об этом. Даже юркиному отцу, приславшему мне недавно свое первое и лицемерное письмо. Тем более новым друзьям, хотя X не оставляет меня своими заботами, за которыми мне чудится кое-что не совсем бескорыстное. A Y - да, он произвел на меня очень сильное впечатление, но не пугайте меня любовью - это было бы для меня несчастьем. Я не хочу ничего, что вызывает страдание, на мой век его и так достаточно. Уж лучше страсть - она кратковременна и преходяща. Но сейчас дело не в этом.
За что? Лучше не имела бы я того, что цените во мне Вы: ни чуткой души, ни честности во взглядах и поступках. Насколько бы тогда жизнь была проще и спокойнее, не было бы ни лишних волнений, ни переживаний, да и материально жизнь устроилась бы иначе: вышла бы я замуж за NN, чего ему, кажется, очень хочется, и... обманывала бы его с его же товарищами - просто так, от нечего делать. И жила бы не так, как приходится жить сейчас!
Но почему же то хорошее, гуманное, что ценим мы в человеке, обращается против него же? Я не могу торговать ни собой, ни своими чувствами. И не дай бог, чтобы мои дети, если они у меня уцелеют, получили мою душу и мою судьбу!
Ваше выступление по радио слушала, несмотря на то, что сильно заболела в тот день (грипп и ангина). Больная, я дома не прилегла ни на минуту, чтобы не свалиться совсем, и прошла километр для того, чтобы не пропустить это выступление (я слушала передачу у директора завода, имеющего приемник). Знайте и цените!
Пишите мне немедленно, что делать с сыном. Его госпитализировали на 40 дней (если он их проживет), и я совсем потеряла голову. Не будьте ко мне несправедливы и знайте, что мои чувства к Вам умрут вместе со мною.
Ваша Л.
Т е л е г р а м м а
18.ХII.1949 г.
Очень огорчен новым несчастьем, новыми испытаниями Вашей воли. Будем надеяться благополучный исход. Прошу сообщить немедленно, чем могу помочь, нужны ли Вам деньги. Всей душой сочувствую, желаю благополучия.
Дунаевский
19/XII-49 г.
Дорогой друг!
Сегодня исполняется десять дней со дня несчастья с моим сыном. Целую неделю организм его боролся с сотрясением, непрерывные головные боли, рвота и отсутствие аппетита. Большого труда стоило соблазнить его хоть чем-либо из еды. Сейчас уже третий день он чувствует себя гораздо лучше, рвота прекратилась, головные боли периодически еще мучают его, появился и аппетит, но он очень капризничает. И елки ему в этом году уже не видеть - пролежит в больнице. Но радует уже то, что есть сдвиг в хорошую сторону. Доктора говорят: "Отлежится, но нужно выдержать в больнице". Дома у меня тоже не все благополучно - вот уж, истинно, испытание моей воли: Танюшка простудилась и лежит больная, а маленький Сережка опрокинул кастрюлю с горячей водой и обварил себе руку. Ручка вся в пузырях, а местами кожа слезла. И главное: такой крошка! Ведь это только случай, что он обварил себе одну ручку, а мог обвариться весь! Мама тоже очень плохо чувствует себя, и я решила принять все меры к тому, чтобы в следующем году уехать отсюда. Чтобы только не зимовать здесь третью зиму. Ее нам не выдержать. Задуманного, конечно, мне не успеть выполнить, но кое-что я еще сделаю. Эти несчастья и болезни последних дней совершенно выбили меня из колеи во всех отношениях.
Совершенно неожиданно достала Вашу "Песню о далеком друге"49 (не дождавшись ее от Вас), мне она нравится, и мы с дочкой часто ее поем. Очень хотелось бы иметь Ваш "Голос Москвы". Но я терпелива. Dum spiro, spero50. Так, кажется?
Чем заняты Вы, мой друг, сейчас? По-прежнему ли собираетесь приехать в Свердловск или нет? Как прошел смотр произведений советских композиторов? Оценили ли Вашу музыку к фильму "Веселая ярмарка"? Как поживает Ваш "Летающий клоун"? А мой Омар Хайям?
Ну, кончаю, чтобы завтра же отправить это письмо, да и мысли у меня все такие невеселые. В общем - не удалась мне жизнь, но есть в ней светлое пятно, светлый луч, который согревает ее с самой ранней юности: это необычная дружба с Вами, мой дорогой. Без Вашей дружеской поддержки и участия мне было бы очень тяжело. И это, пожалуй, самое большое счастье, выпавшее мне в жизни. А кто лучше меня может оценить его!
Мне бы очень хотелось - наверное, больше, чем Вам самому, - чтобы в этом смотре Вы заняли подобающее Вам место. Ведь народ и - главное - молодежь любит вас! И чтобы в наступающем 1950 году, в году Вашего пятидесятилетия, все Ваши желания сбылись, а планы увенчались успехом. И чтобы Вы не загордились (!) и не забыли о маленьком человечке - Вашей бывшей "смеющейся Людмиле"!
Живите, творите и будьте счастливы!
Ваша Л.
Т е л е г р а м м а
27.XII.1949 г.51
Моего дорогого нежного друга, не желающего откликнуться, сердечно поздравляю Новым годом.
Шлю самые душевные пожелания здоровья, личного счастья, успехов, благополучия.
Искренне Ваш Дунаевский
