И.Дунаевский, Л.Райнль. Почтовый роман.
Переписка И.О.Дунаевского и Л.С.Райнль. 1948 год.
15/1-48 г.
Дорогой Исаак Осипович!
Боюсь, что Вы меня несправедливо обвиняете и ругаете за долгое молчание. Я не виновата, ей-богу!
Наступающий Новый год я встретила неудачно. В своем поздравительном письме, которое мне было очень приятно получить (получили ли Вы мою телеграмму?), Вы мне забыли пожелать здоровья, и вот результат: 1 января у меня в семье было трое больных - дети и мама, застудившиеся в предпраздничной суматохе. У детей подозревали даже воспаление легких, и несколько дней и ночей мне пришлось провести у их постелей. Затем слегла и я: грипп плюс переутомление. У нас в Крыму (!!) такая переменчивая погода: то снег, то дождь, то ветер, то солнце; но при этом живая, весенняя, яркая зелень. Вообще природные краски Юга очень ярки, настолько, что в изображении художника казались бы неестественными. Возможно, что, благодаря такой переменчивой погоде, у нас свирепствует эпидемия гриппа и я явилась жертвой этой болезни. Обычно грипп я переношу на ногах, но в этот раз сказалось переутомление - у меня воспалились слизистые оболочки глаз, и мне даже на свет божий было больно смотреть.
Сейчас я почти здорова, ребятишки и мама также, и могу, хоть с опозданием, принести Вам свои поздравления с сегодняшним знаменательным днем рождения Вашего сына. Пусть Ваш Максим принесет Вам в будущем максимум радости и минимум огорчений.
Из газет узнала, что "Вольный ветер" уже поставлен на сцене театра (как мне хотелось бы быть вместе с Вами на премьере!). От души радуюсь и поздравляю Вас, сама же набираюсь терпения в ожидании обещанного. Что ж, не так долго осталось ждать. Если верить пословице, то обещанного три года ждут, но один уже прошел, и я надеюсь, что не пройдет и двух лет, как я получу желанные ноты. Не правда ли?
Исаак Осипович, иногда вечерами мне приходится аккомпанировать хору ремесленного училища, находящегося по соседству. Этот хор недавно организован, и мне хочется сказать Вам, что в основном его репертуар состоит из Ваших песен: марш из фильма "Весна", "Марш энтузиастов", "Пути-дороги" и др.23 И мне опять-таки приходится жалеть, что у меня нет Ваших нот, Вашей музыки за последние годы.
Между прочим, с удовольствием слушаю по радио выступления Лядовой и Пантелеевой - еще двух почитательниц Вашей музыки. Нравятся ли Вам они?24
Исаак Осипович, почему Вы так долго не пишете? Неужели всегда дела будут заслонять собой все остальное? Или Вы относитесь к этим письмам как к развлечению и не испытываете потребности в писании их? Мне скучно и даже грустно без Ваших писем, хотя душу и согревает мысль, что Вы существуете и, может быть, иногда думаете обо мне.
Будьте здоровы и счастливы.
Людмила
Москва, 11/IV-48 г.
"Маркиз бросился к ней в объятья и нежно прижал ее русую головку к своей богатырской груди, не в силах промолвить хоть одно слово после долгой и томительной разлуки. А графиня стояла, затаив дыхание, и слезы радости катились по ее румяным, цвета утренней зари, щекам. Птички пели в саду, приветствуя восход дневного светила".
Герцог Ровиго. Собр. сочинений, том IX, издание 1790 г.
Это, конечно, придуманный мной эпиграф в духе сентиментальных романов восемнадцатого столетия. Но несомненно одно: маркиз - это я, а Вы, конечно, графиня. Птицы остались безусловно на своих местах с тех давних пор. Так начну я свое письмо в тайной надежде (хитрец!) шуткой замять чувство стыда перед Вами за долгое молчание. Улыбнется, дескать, и простит. Могу представить Вам заверенную по всем правилам справку о пребывании моем в гастрольных концертных поездках:
а) с 29.XII. 1947 по 19.I.48 г. - Москва - Вильнюс - Клайпеда - Каунас - Минск;
б) 5.II.1948 по 7.IV.1948 г. - Москва - Донбасс - Днепропетровск - Запорожье - Херсон - Николаев - Одесса - Кишинев - Черновицы.
Но, увы, не могу представить Вам справки о том, что, сотни раз вспоминая о Вас, я чувствовал свою вину перед Вами, ибо Вы могли подумать бог знает что по поводу моего молчания. Если хотите, верьте мне без справки; если не хотите, дуйтесь на человека, который полон к Вам самых нежных чувств, но который достоин сожаления и сочувствия в его безграничной занятости в поездках, когда вследствие ряда обстоятельств этот человек оказался не только в роли гастролера-знаменитости, не только в роли худрука, но и начальника Ансамбля в 200 чел[овек] со всеми вытекающими отсюда скучными и нервозными обязанностями. Может быть, каменное сердце графини смягчится, если она узнает, что ее маркиз, горячо любимый маркиз, имел грандиозный успех у широких зрительских и слушательских масс и еще раз убедился, что [...] любовь народа к нему, маркизу, осталась незыблемой.
(..."На румяных щеках графини появилось нечто вроде улыбки... Ведь она так верила в него и... не ошиблась"...)
Итак, прочь шутки! Три дня в Москве оказались вполне достаточным сроком для того, чтобы узнать все сплетни и пакости, привести в порядок очень маленькую часть дел, связанную с бытом, увязнуть в модных сейчас экономических вопросах моего Ансамбля, который я, вероятно, не смогу предохранить от сокращения, и, воспользовавшись воскресеньем, засесть с утра за давно и душевно желанное письмо к "ней". Знайте раз и навсегда, что причиной молчания у меня в отношении Вас бывает часто невозможность написать такое длинное письмо, которое хотя бы немного исчерпало все, что мне хочется Вам сказать. Мне всегда кажется, что скомканным письмом я Вас обижу больше, чем молчанием. А ведь долгов у меня (помимо нот) накопилась уйма. Ни одного письма к Вам (верьте!) я не закончил". Сколько сокровенных тем и мыслей, событий и фактов я должен Вам описать и рассказать! Я еще даже не рассказал Вам о себе, о прошедших годах переживаний, я не рассказал Вам об общественных событиях, касающихся и волнующих меня. А нарастают все новые и новые. Я не рассказал о своем впечатлении от Вашего декабрьского письма, которое я снова перечитал и по которому мы с Вами должны открыть прения. Когда же все это сделать? Или объявить "Людмилину декаду"? "Воскресника" одного не хватит. Пишешь, в сущности, только краткий конспект мыслей и чувств. Вы подумаете, что я не умею кратко высказываться. Нет! Читая Ваши короткие (да, короткие!) письма, я только убеждаюсь, что их короткость и конспективность оставляют много вопросов и неясностей. Хорошо Вам знать, о чем Вы думаете, когда двумя фразами расправляетесь с большой и жизненной темой. А как на двух-трех листиках описать все мысли и переживания, то есть поступить в духе той товарищеской дружбы, о которой Вы пишете? Разве, к примеру, Вам не хочется знать обо мне все? Именно все, начиная хотя бы с описания многих незабываемых встреч в поездке? Например, встреча с 2000 студентов в Одессе? Хочется? А вот я не напишу, потому что мне еще надо сказать Вам, что на улице прекрасное весеннее солнце, что оно гармонирует с моей радостью по поводу того, что я пишу Вам, и что через три-четыре дня Вы перестанете на меня сердиться, и что еще через максимум четыре дня я буду держать Ваше письмо в своих руках, письмо, полное нежности и прощения. Как обидно мне, что среди вороха накопившихся писем я не нашел дома хотя бы одного Вашего, самого важного, которое я всегда распечатываю первым. А разве Вам не хочется, чтобы я описал свои мысли по поводу событий на музыкальном фронте? Хочется? А вот я не напишу, потому что мне еще надо сказать Вам, что "Вольный ветер" утвержден на Сталинскую премию и что со дня на день это должно быть опубликовано. Где же все обнять и все рассказать, когда надо сейчас кончать вступление к новому письму (опять долг!) и крепко поцеловать Вас, пожелав здоровья и всего самого лучшего. Да! Поцеловать! В цитированном выше романе герцога Ровиго дальше сказано:
"...Маркиз прижался губами к ее глазам, помутневшим от тоски и давно неизведанного счастья. Птички пели торжественную поэму любви. Солнце уже давно взошло, опаляя своими лучами алебастровые плечи графини, застывшей в поцелуе..."
Вот видите? Вы, конечно, рассудительно скажете, что, вместо всей этой болтовни, "он" мог бы давно уже кое-что рассказать интересное из обещанных тем. Но моя болтовня является свидетельством сам не знаю откуда пришедшего хорошего настроения, которым я хочу заразить и Вас - на случай, если мое письмо застанет "графиню" в невозмутимом и безразличном состоянии духа.
Ваш И. Д.
До очень скорого письменного свидания!
[Саки, 20 апреля 1948 г.]
Мой дорогой, горячо любимый маркиз!
Правда, в горячей любви графиня маркизу никогда, конечно, не объяснялась, но чувство его не обмануло: он действительно любим. И, откидывая прочь Вашу милую уловку, когда в шутливой форме можно иногда говорить о серьезных вещах, предоставляя собеседнику право принимать их всерьез или за шутку, пренебрегая всеми условностями (все так необычно в наших отношениях!), я могу действительно признаться в любви не только к композитору, но и к человеку (не к мужчине). И я иногда немного грущу о том, что моего чувства и моей преданности Вам никогда не узнать и не оценить в полной мере, потому что Вы - баловень судьбы, а истинное чувство всегда проверяется в беде. Другое дело, если бы Вы были несчастны, одиноки, забыты и покинуты всеми, но этого, слава богу, никогда не будет, поэтому печаль моя светла и прозрачна, как слеза ребенка, и неизменно переходит в радость (вот где диалектика-то!).
Знайте, что я на Вас не только дуться, но и обижаться никогда не буду, так как я понимаю Вас и ценю каждый знак внимания с Вашей стороны, горжусь им. Ну вот, хотела написать шутливое письмо, а вышло такое серьезное!
Я бесконечно рада и горда за Вас, за Ваш "Вольный ветер", который получил по заслугам. "Магарыч" за Вами! Относительно Вашего успеха в гастрольных поездках Вы мне ничего нового не сказали - я никогда не сомневалась в нем, так как знаю, что народ любит Вашу музыку и песни. Это только подчеркивает мою правоту. Поздравляю Вас от всей души!
Вы все время дразните мое любопытство и желание знать все о Вас - берегитесь, я буду платить Вам тем же. Хотите, я заинтригую Вас? Да? Ну так вот - первый сюрприз: письмо это Вы получили с опозданием потому, что только вчера я приехала из Москвы! (Могу представить не только справку, но и железнодорожный билет.)
И я благодарю Вас за пожелание мне здоровья, так как это как раз то, что мне сейчас необходимо. Вам, очевидно, пришло на ум это пожелание, глядя на мое фото? Оно действительно было сделано тоже во время моей болезни.
Я, кажется, начинаю верить в приметы. Пока Вы писали мне и думали обо мне больше, чем в Ваших блистательных поездках, какая-то добрая сила охраняла меня от бед. Стоило Вам умолкнуть (а я действительно нехорошо объясняла себе это молчание), как на меня посыпались удары судьбы.
23-го марта я проездом была в Москве и испытывала почти непреодолимое желание позвонить Вам и послать свой, быть может, прощальный привет. Обстоятельства помешали этому. Потом, живя так близко от Вас, я десятки раз в день удерживалась от искушения услышать Вас, подходила к телефону - и уходила. В это время судьба немного смилостивилась надо мной, это произошло тогда, когда Вы опять вспомнили обо мне и написали свое письмо.
Подумайте, то весеннее солнце, которому Вы радовались, светило также и мне, мы жили в одном городе, так близко друг от друга, и "разошлись, как в море корабли"!
Ну вот, хочется ли Вам узнать, что произошло со мной, чем была вызвана эта поездка, как я убереглась от большой опасности, почему сейчас больна и пр., пр.? Тем более, что некоторую роль сыграли в этом и Вы. Я обещаю Вам обо всем рассказать подробно, но только после того, как Вы расплатитесь со всеми долгами. И если Вас действительно это интересует, я надеюсь получить от Вас рукописи Ваших писем (об объеме последних я сужу по предыдущему "вступлению").
Ну, до следующего письменного свидания. Больше я Вам ничего не скажу.
Не обижайтесь за краткость письма - я очень слаба.
Так как целовать себя я Вам не разрешала, то примите обратно свой поцелуй...
Ваш друг
20/IV-48 г.
Наш хор разучивает Вашу песню "Голос Москвы"25 (к олимпиаде). В имеющихся у нас нотах есть только один куплет этой песни. Неужели она так коротка или есть продолжение? Напишите, пожалуйста.
Как часто в Москве, слыша сигналы легковых машин, звучал для меня насмешливо "приветливый голос Москвы"! А я была так близка от большой опасности! И всегда в эту минуту я вспоминала о Вас.
Л.
Простите за задержку письма.
23/IV-48 г.
Москва, 2 мая 1948 г.
Конечно, человеческий род имеет большое количество типовых разновидностей. Но я имею все основания предполагать, что инженер Людмила Райнль, проживающая в г. Саки, в Крыму, представляет собой уникум, давно ждущий научного исследования.
Вы совершенно достойны моей вступительной тирады, так как поступили: а) не как милый человек; б) не как друг вообще; в) не как любящий друг в особенности. Но самое странное это то, что Вы поступили как женщина. Какие бы ни были у Вас причины, чтобы не повидать меня, будучи в Москве, - самый факт никогда мною прощен Вам не будет. Я это говорю вполне серьезно. Вы пишете о большой опасности, которой Вы подвергались. Тем более! Дружба в таких случаях особенно нужна. Я допускаю, что Вы в Москве не были лишены и без меня дружеской помощи и участия. Это в свою очередь подчеркивает тот факт, что наши отношения и наша дружба стали окончательно литературными. Конечно, литературное сочинение на тему о любви и дружбе тоже может захватывать и тоже может занимать определенное место в душевных функциях человека, но, с моей точки зрения, фантазия, какой бы она ни была высокополетной, уступает все же простому, реальному дружескому рукопожатию26.
Мне нравится то, что, совершив тяжелый проступок, Вы, приехав из Москвы, еще пытаетесь бахвалиться своим геройским поведением и интриговать меня своими загадочными сообщениями. Это мне уже совершенно непонятно. Ну что же? Займемся литературой. Предупреждаю читательницу, что все нижеизложенное не является вымыслом, а сюжет построен на фактах, действительно имевших место.
День 1 Мая (поздравляю Вас!) выдался на редкость удачным. Радио сообщило, что такого теплого 1 Мая не было с 1886 года. Так вот в этот день я, как обычно, пользуясь отсутствием телефонных звонков и всяких дел, собирался серьезно поработать. Но, увы! В 9 часов утра сообщили мне, что обворовали мою дачу. А в 1 час дня сообщили об ужасно трагической смерти моего хорошего приятеля и соратника по песням, поэта С. Алымова. Бывают смерти, которые не совсем понятно по каким причинам производят тяжелое впечатление. Я не могу сказать, что Алымов был вполне моим другом. У нас были добрые и теплые приятельские отношения, большие и содержательные беседы27. Но мы творили вместе, и, видимо, в этом все дело. За последние годы я работал преимущественно с Алымовым. Вы, наверное, знаете такие песни, как "Пути-дороги", "Мечты солдатские", "Новогодний вальс"28. Из жизни ушел крупный мастер и очень интересный человек, единственным пороком которого была водка. Вы поймете мои переживания, если я скажу, что совсем недавно, несколько дней тому назад, мы с ним строили интересные творческие планы совместной работы. Я лишился своего поэта, так хорошо понимавшего меня, очень любившего во мне и ценившего мою душу, мое творческое устремление. Я осиротел. Был у меня в прежние годы Лебедев-Кумач. Сейчас он очень болен, работает мало. Да и по-человечески он значительно бледнее Алымова. Повисли в воздухе мои творческие мечты. Жаль, очень жаль погибшего поэта!29 Таким Алымов был в жизни - широким, жадным до всего, много знавшим и видевшим человеком.
Вот, Людмила, какие дела! Я не буду расстраивать Вас дальше своими настроениями. Есть и радостное в жизни, да о нем писать не хочется. Кстати, несмотря на постановление Сталинского комитета об оперетте "Вольный ветер", правительство мне премии не дало. Пять минут продолжалось мое огорчение, уступив место философскому взгляду на вещи. Причин такого неожиданного финала я по-настоящему не знаю, да и выяснить их почти невозможно. Догадываться, конечно, можно. Самое смешное, что 19-го меня поздравлял с премией сам председатель Комитета искусств, газеты уже забрали мое фото, и вдруг... Ну, неважно! Пусть печалятся нищие творческим духом. Я не для премии работаю. Пока голова на плечах, я не унываю. Успех "Вольного ветра" огромен. Разве это не премия?
В следующем письме расскажу про съезд композиторов.[...]
Засим желаю Вам всего лучшего, здоровья, всяческих радостей. Целую Вас крепко, сержусь на Вас, но всегда люблю Вас и Ваши письма, которые буду ждать с нетерпением.
Умоляю поскорее написать! Не держите писем в кармане! Некрасиво!
Ваш И. Д.
P. S. Уже свернув письмо и положив его в конверт, я, перед тем как запечатать его, решил прочитать снова Ваше письмо. Я почувствовал, что Вы не совсем виноваты, а главное, что в своем ответе, увлекшись переживаниями, опустил то, очевидно, очень серьезное, что грозило Вашей жизни. Я почувствовал, что несправедлив к Вам: может быть, то очень важное, что Вы пережили, вынудило Вас избежать свидания со мной. Я не осуждаю Вас, потому что я очень Вас люблю, люблю все Ваше, люблю давно и как-то странно устойчиво. С тех давних лет, когда Вы впервые улыбнулись мне Вашим чудесным первым письмом. С тех давних лет, когда я так романтично разыскивал Вас. И это живет, живет. Странно, ведь я люблю и любил женщину, близкую мне, дорогую и сейчас. Но почему я так бываю одинок и мне не хочется делить ни с кем своего одиночества? Почему сегодня я так дорого бы отдал за свидание с Вами, моим фантастическим другом? Может быть, Вы боялись вспугнуть реальностью мир наших "волшебных" отношений?
Пойду и напьюсь! Во имя Вашей жизни, Вашего счастья. Мне грустно
12.V.48 г.
Уважаемый Исаак Осипович!
Я - мать Людмилы. У нас в семье большое горе - Людмила в больнице, у нее мастит, температура высокая и самочувствие неважное. Позавчера была у нее и отнесла Ваше письмо. Она просила написать Вам, что задержит ответ не по своей вине, что она больна и напишет тогда, когда ей станет легче. И что она будет рада получать от Вас письма.
Я не написала Вам сразу потому, что теперь все заботы, внучата легли на меня и, главное, беспокойство за здоровье Милы.
[...] Ваши песни, Исаак Осипович, вошли в быт нашего сада. День начинаем с песни-гимна "Широка страна моя родная". Наши бодрые зарядки кончаются "Песенкой Роберта", а на прогулках в саду звучат еще много Ваших прекрасных, солнечных песен.
Уважающая Вас М. Головина.
Москва, 16 мая 1948 г.
Людмила, дорогая, что с Вами? Это ни на что не похоже! И все потому, что Вы не докладываете мне о Ваших действиях, живете совершенно отбившись от рук. Я просто ахнул от тревоги и боялся распечатывать конверт, написанный рукой Вашей мамы. Разве можно так пугать? Я подумал, что Вас уже нет в живых, моей смеющейся Людмилы. Я совершенно растерялся. Судите сами, несчастная, сколь дорого мне Ваше существование и благополучие и насколько Вы околдовали меня, что одна мысль о несчастье или катастрофе с Вами могла привести меня в ужас.
Что у Вас? Я немного понимаю в медицине, но мастит - это воспаление грудных желез, бывающее у кормящих женщин... Вы - кормящая женщина? Когда Вы родили, от кого, кого? Как постыдно осознавать, что так называемый друг не считает нужным сообщать об очень важном, что случается в его жизни. Должно быть, что при всей "пространственной" нежности, какую Вы ко мне питаете, Вы все же не испытываете ко мне доверия - одного из основных компонентов дружбы. Я Вас буду хлестать до тех пор, пока Вы не поймете, в чем истина отношений. Вы, оказывается, порядочная тупица. Возможно, что у Вас сейчас подымается температура. Я даже злорадствую, потому что Вы о моей температуре совсем не думаете. Я теперь не верю ни на грош всем Вашим уверениям в дружбе. И не смейте мне о ней больше говорить. Обращайтесь ко мне, пожалуйста, официально и извольте немедленно написать, как Ваше самочувствие. Вы не подумайте, что я в любую минуту прощу Вас. Только Ваши большие и чуткие поступки могут вернуть Вам мое, увы, потерянное отношение и прощение. Вот как я с Вами буду поступать. И в качестве иллюстрации моей суровости я посылаю Вам мой новейший, несколько кокетливый портрет.
Если у Вас есть любящий и любимый человек, пусть он ревнует Вас, как Отелло.
В этом письме я Вас целовать не буду - Вы не заслужили моей ласки.
С совершенным почтением, милостивая государыня.
И. Дунаевский
26/V-48 г.
Дорогой Исаак Осипович!
Как я виновата перед Вами: уже третий день я дома и еще ни одной строчки не написала Вам! Но сегодня я встала с постели в какой-то необъяснимой тревоге, возможно, потому, что видела Вас во сне, и сон этот был нехорошим, и сразу же сажусь за письмо. Но как объять необъятное? Как словами передать все мысли, чувства, то, что так волнует и с чем хотелось бы поделиться именно с Вами, мой дорогой друг! Тем более, что я для этого не имею ни нужного времени, ни уединения.
Ну что ж, начну с фактов, а потом попытаюсь объяснить их. Во-первых, сегодня исполняется два месяца моему младшему сыну Сергею, во-вторых, я бесконечно рада, что опасность для меня миновала и дело не дошло до операции, в-третьих, передо мной лежат два письма: отца моего ребенка и Ваше, и я отвечаю Вам первому. И прежде чем оторваться второй раз от этого письма, я должна заранее извиниться за его бессвязность. Мне еще хочется сказать Вам, что Вы всегда ошибались, приписывая мне какие-то необыкновенные качества: я самый обыкновенный человек и иногда поступаю даже хуже обыкновенных людей, как Вы убедитесь, прочитав это письмо до конца. И не подумайте, что я рисуюсь - мне самой горько это сознавать.
Итак, мне нужно рассказать Вам, хоть вкратце, о моей жизни за последние годы, о переломе жизни, который состарил меня лет на десять. Подумайте только, два года тому назад я была веселой и беззаботной, как птица! На Перекопе, где началась моя производственная работа, я сразу же попала в компанию молодежи, милых и интеллигентных людей. В моей памяти навсегда запечатлелась такая картина. От поселка до завода расстояние немного больше километра. Для пешеходов сделана асфальтовая дорожка, прямая, как стрела, по которой троим в ряд идти уже тесно. С одной стороны эта дорожка окаймлена густыми зарослями каких-то чудесных розовых кустов и белой акации, одуряюще пахнущей во время своего цветения. И вот, представьте себе, по этой дорожке за 20 минут до начала работы быстро вальсирует пара в направлении завода под аккомпанемент собственного пения! А после работы смеху и шуток было еще больше. Были счастливы и резвились, как дети. И вот случилось так, что из Симферополя к нам приехал монтажник для установки стационарного киноаппарата в нашем клубе. Я на него не обращала внимания, несмотря на то, что жили мы рядом, до тех пор, пока он не очаровал одну из моих приятельниц, ленинградку по рождению и воспитанию. Эту женщину я не особенно любила, но всегда отдавала должное ее уму, воспитанию и очень любила с ней разговаривать на любые темы, так как она оказалась замечательно интересным собеседником. Так вот, в течение нескольких дней мне пришлось слышать от нее самые восторженные отзывы о ее новом знакомом, о его уме и тактичности. Так как с ее мнениями я всегда считалась, это меня заинтересовало. И вот, сама не знаю как, против моего желания, начался молниеносный роман. Как будто дурманом меня опоил, что я наконец поверила в его красивую и страстную любовь. Но главное - это дети. Он сумел их так расположить к себе, что они в нем души не чаяли, как и моя мама (первое время). Я поверила, что он будет для них настоящим отцом, лучшим, чем их родной отец. И несмотря на то, что я никогда не могла ответить утвердительно на его вопрос - люблю ли я его хоть немного - несмотря на то, что многое в нем было противоположно моим представлениям о мужском идеале и вызывало во мне какое-то органическое отвращение, я поверила и удивилась его необыкновенной любви. Я думала, что из чувства благодарности может вырасти чувство ответной любви. И как же я ошибалась! Когда дурман несколько рассеялся, меня стали утомлять и раздражать его чувство и нежность. При ближайшем знакомстве меня стали шокировать некоторые дефекты его воспитания. Правда, я думала, что постепенно все перемелется. Но тут моей вере в него был нанесен первый сокрушительный удар, нужно отдать справедливость, им же самим. Что он был когда-то женат и имеет ребенка, я знала давно от него, но он вдруг сознался, что до самого последнего момента жил вместе с женой, с которой решил, правда, расстаться, так как она была неверна ему, но которую все-таки бросил только тогда, когда полюбил меня. После этого признания, когда он плакал у моих ног, все сомнение, недоверие и отвращение к нему всколыхнулось во мне с новой силой. И я стала так обращаться с ним, разрешать себе такие поступки, что мне теперь стыдно о них вспомнить. И все это было каким-то испытанием силы его чувства, и так как он переносил самые безобразные мои поступки и не оскорблялся ими (вернее, не показывал, как он оскорблен), вызывало еще большее отвращение во мне. Он терял мое уважение и в то же время поражал силой своего чувства, какой-то собачьей преданностью. Из Перекопа, где не было подходящей для него работы, он по моему совету переехал в Саки, откуда непрерывно звал меня к себе. Я же в это время серьезно подумывала о том, чтобы навсегда разорвать с ним всякие отношения. Но дети уже научились звать его отцом и очень любили его, это и решило мои сомнения. В Саках началась та же история. И то, что он безропотно переносил от меня все оскорбления, в то время как другой мужчина давно бы бросил меня или прибил, только вредило ему. Но он вздыхал и говорил, что в будущем надеется заслужить мою любовь. И очень хотел ребенка, который должен был крепче связать нас, как он думал. Я же категорически отказывалась иметь ребенка, чем обижала его еще больше. Эта жизнь продолжалась года полтора, пока я невольно не оскорбила его так ужасно, что он сделался больным от ревности. Вскоре я, не зная того, забеременела, и тогда я всевозможными путями пыталась добиться законного аборта (незаконного я боялась, а обратиться нелегально к врачу не могла, так как не могла собрать достаточной суммы). Он был очень обижен моим нежеланием иметь от него ребенка и категорически протестовал против этого. Эту беременность я переносила очень тяжело: к физическим недомоганиям присоединились все ухудшающиеся отношения между нами. Нужно Вам сказать, что у меня сейчас нервы негодные, у мамы не лучше, а у него - еще хуже. Как он ревновал к Вашим письмам! И однажды даже унизился до того, что спросил, от кого я получаю письма, так действующие на меня (а помню, что когда я читала одно из Ваших писем, - он в это время смотрел на меня, и я почувствовала на своих щеках проступивший румянец).
Мы последнее время все думали о переезде в другое место, так как Саки - это не Крым, а севернее - жизнь и дешевле и интереснее. Было решено, что Игорь (мой муж) поедет первым, устроится, а потом, после родов, перееду и я с домочадцами. Но я-таки допекла его окончательно, и он из Москвы прислал мне прощальное письмо, где перечислил все мои проступки и говорил, что я его не только не люблю, но и не уважаю, и нам лучше расстаться. Поступок был, правда, некрасивый, так как я ждала ребенка от него, но мое сердце вдруг пронзила такая острая жалость к нему, тем более, что я была вполне согласна с его письмом и чувствовала свою вину перед ним, что я, недолго думая, собралась и поехала в Москву накануне родов. Была опасность, что я не доберусь до Москвы, а я собралась ехать Дальше, в Данилов, к его матери, где в это время должен был быть и он.
Кстати, его мать в свое время окончила Московскую консерваторию по классу фортепиано с золотой медалью. Аккомпанировала Собинову, сама концертировала.
В Москву я доехала благополучно, где меня на день задержала его тетка, а ночью уже отвела в родильный дом. И вот, вдали от всех близких, родился у меня сын. Тяжело мне было, но не хотелось никого видеть, поэтому я никого не известила о своем пребывании в Москве, только перед самым отъездом позвонила подруге, приехавшей проводить нас на вокзал. Все это время, пока не приехал из Данилова Игорь, посещала меня только его тетка. Она же уступила нам свою комнату во время моего пребывания в Москве. Мы объяснились и решили пожить некоторое время отдельно - он у матери в Данилове, где должен был подлечиться и подготовиться к экзаменам на заочное отделение института связи, так как он имеет только среднее техническое образование. Я же побуду месяца два в Крыму, а потом переедем куда-нибудь в новое место. В Москве нас очень приглашали на завод возле Свердловска, возможно, туда и поедем и попробуем жить по-новому. Во всяком случае, я постараюсь быть ему примерной женой: если уж этот нежеланный ребенок родился, то я не хочу лишать его отца. Своей поездкой в Москву я сняла тяжесть с сердца, но сейчас, вдали от него, меня опять грызет червь сомнения: я боюсь, что совместная жизнь будет тяжела. [...] Ну, будущее покажет.
Вот теперь Вы можете судить меня как хотите. И можете решить, могла ли я в таком состоянии и положении стремиться увидеться с Вами, тем более, что Вы несколько долгих месяцев молчали, и это совпало с отправкой Вам моего злополучного фото, что не могло не внушить мне некоторых мыслей. Кстати, я должна поблагодарить Вас за Ваш замечательный портрет - время, очевидно, не властно над Вами.
Вот исписала убористо четыре листа и так мало сказала! Ведь мама, не терпящая Игоря настолько, насколько она раньше была в него влюблена, и приписывающая ему некоторые нехорошие качества, как, например, лицемерие (а я до сих пор не могу решить - права она или нет), очень серьезно предостерегала меня от этой поездки, говоря, что он не остановится и перед физическим уничтожением меня (это уж, конечно, абсурд). Но больше задерживать это письмо я не могу, тем более, что, очевидно, дней через 10-12 выедем в Свердловск и, следовательно, будем проездом в Москве. Если бы нас не было так много, можнo было бы задержаться в Москве на несколько дней, но это сопряжено со многими неудобствами. Никого из своих друзей и знакомых я не могу настолько стеснить. Но ничего, когда-нибудь я все же побываю на "Вольном ветре"! Дорога же меня очень пугает из-за малышки, которого я уже принуждена прикармливать - все это результат болезни. Мне сейчас даже страшно вспомнить о ней, столько я перенесла физических и нравственных страданий. Слава богу, что все это позади. Вы знаете, когда я впервые вышла из больницы и зашла в парк, я увидела сочную, свежую траву между покрытыми свежей листвой деревьями и благоухающими кустами сирени, и мне вдруг захотелось, как девчонке, покувыркаться в этой мягкой траве. Только большая слабость и сознание, что я все-таки мать трех детей, удержали меня от этого легкомысленного поступка. Такое же, очевидно, опьянение природой и сознанием, что они существуют, чувствуют и телята, носящиеся задрав хвосты по зеленой лужайке, извините за сравнение.
Ну, кажется, пора кончать письмо.
С трепетом буду ждать Вашего ответа, мнения и совета. По крайней мере, объемом письма я Вам угодила. Да? Так смените же гнев на милость, не браните больше Вашу бедную "смеющуюся Людмилу".
30/V-48 г.
P. S. Ни в какие стандартные конверты мое письмо не входит, поэтому пришлось делать самодельный конверт. Скоро, очевидно, придется отсылать письма бандеролью.
Москва, 5 июня 1948 г.
Прочитал Ваше письмо. Тут уж подлинно скажешь: :М-да-а-а-а! Но давайте по порядку. Прежде всего я очень Рад, что Вы выздоровели и, как бы там ни было, прошу принять мои поздравления с рождением сына. Это существо ни в чем не виновато, и давайте пожелаем ему здоровья и хорошего роста. Я немного растерян в своих мыслях и не знаю, выражать ли Вам сочувствие или, честно говоря, ругать Вас.
С одной стороны, передо мной трудный и мучительный, полный тревог и смуты путь человека. С другой - совершенно неожиданное для меня опровержение всех моих представлений о нормальных человеческих характерах, чувствах и взаимоотношениях. А самое главное, Вы предстаете передо мной с таких сторон, о которых я не догадывался и которых, прямо скажу, я не хотел бы знать о Вас. Не то, что Вы разрушили свой образ, живший у меня так нерушимо и целостно со дня Вашего первого письма. Не то, что Вы сами поставили смеющуюся Людмилу в кавычки, тем самым приглашая и меня это сделать. Нет, нет, мои ощущения сложнее. И если я в чем-нибудь разочарован, то это только в том, что мне Ваши переживания казались издали более возвышенными, чем на самом деле. Людмила чудесно и обаятельно смеялась, и я хотел бы, я думал, что горе ее и все мучительные трудности, все пережитое ею за долгие годы, - все это будет светиться тем необычным и чудесным светом, отличающим поэтическую, содержательную натуру, какой Вы являетесь передо мной в Ваших чудесных письмах.
В наш хороший, "пространственный" роман, существованию которого должен был радоваться каждый Ваш настоящий друг, а не ревновать, подобно Вашему мужу, в этот роман вкралась горькая нота.
В поисках простого человеческого счастья нельзя губить свою душу, нельзя унижать себя и других, как это Вы сделали; нельзя метаться из стороны в сторону, поддаваясь соблазну дешевого оригинальничания.
Все, что Вы мне описали, свидетельствует лишь о том, что Вы просто плохо знаете и себя и людей. Странно, что неумение определить свои подлинные чувства Вы возвели в некий образ жизни и мышления, в систему взаимоотношений. Не зная, для чего Вам это нужно, Вы чуть ли не из спортивных помыслов увлекаете человека. Не зная, любите ли Вы его, Вы отдаетесь ему. Не зная будущих путей Ваших взаимоотношений, Вы сходитесь с ним для брачной жизни. Измучив человека довольно оригинальной системой обращения, происшедшего только от того, что Вы не знали, заслуживает ли он Вашей любви и доверия, Вы, после того как он Вас покинул, рискуя своей жизнью я жизнью будущего ребенка, бросаетесь в путь за ним, за этим человеком, отцом Вашего ребенка. И сейчас, устав от надуманной Вами же борьбы, Вы склоняетесь перед фактами, каковые неумолимо существуют.
Извините меня, мой странный друг, за то, что Ваши мучительные переживания, Вашу боль и слезы, Ваши физические муки я так сухо и, может быть, жестоко вложил в простую, до ужаса простую схему. Но Вы не сможете меня опровергнуть, потому что всю свойственную Вам романтичность и поэтичность, которая Вас не покидает даже при описании по сути дела этически отталкивающих вещей, Вы сами разменяли на... пошлость. Вся ведь штука в том, что за красивой природой, за искрящимся смехом, за вальсированием на асфальтовой дорожке, за полнотой мимолетных желаний и капризов, за сладостью тревожащих тело снов идет жестокая, обыкновенная жизнь с ее уплатой по гамбургскому счету.
В том-то и великая трудность человеческого поведения и такта, чтобы сделать переход из мечты в явь возможно более возвышенным и незаметным для внутренних эстетических чувств.
Что же осталось от брызг Вашего обаяния, юмора, радости и солнца, которыми Вы щедро наделяли окружающих Вас и встречаемых Вами людей (в том числе и меня)? Осталась простая, бедная женщина с тремя детьми, собирающаяся с мужем в дальний, неизведанный путь борьбы за обыкновенное существование.
За все счастье, за все радостное и хорошее, что Вы мне дали своим существованием, своей перепиской со мной, я плачу той болью, которую нанес мне Ваш удар - Ваш последний рассказ. Это не боль жалости к Вам, это не боль разочарования. Это боль протеста против всего того, что Вы сделали с собой. И несмотря на то, что любое наше письмо я не променяю на все Ваши перипетии, я так же, как и Вы, принимаю факты такими, какие они есть. И поэтому, а также и потому, что люблю Ваш привычный образ, я от всего сердца желаю Вам счастья и... покоя.
Я не знаю, сможете ли Вы этого добиться. Но я знаю, что Вам надо решительно перестроить систему Вашего жизненного поведения и Ваш эмоциональный мир.
Людмила! Вы знаете, что я не простой человек, что я сам живу в сложном мире творческих эмоций, интеллектуальных действий и чувственных порывов. Я во многом могу разобраться, мне под силу и сложности и тонкости переживаний и ощущений. Но вместе с тем я всюду и всегда люблю ясность. И в положительном и в отрицательном это мое стремление к правде и ясности спасало меня от крупных аварий. Для этой ясности всегда необходима небольшая доза глубокого самоанализа, умения разобраться прежде всего в том, что ты сам чувствуешь, чего сам хочешь.
Мне кажется, что это - закон. И мне кажется, что этим законом Вы пренебрегли. Мне было бы очень тяжело и неприятно, если бы Вы подумали, что Вам не следовало бы писать мне столь откровенно о Ваших злоключениях. Наоборот, я очень благодарен Вам за это и смею Вас уверить, что Ваша откровенность встречает у меня правильную оценку.
Но я не могу согласиться с Вами и со всем тем, что у Вас произошло.
И я должен Вам это прямо сказать. Мне очень больно, что в Ваших переживаниях Вы всячески избегали обращения ко мне, Которого Вы называли другом. Вы хотели не вмешивать меня в Вашу земную жизнь, оставив мне сферу Ваших "небесных полетов". Это очень гордо и красиво, но... я не могу поблагодарить Вас сейчас за это, потому что мне пришлось выпить сразу большой кубок Ваших житейских страданий. И, может быть, если бы я пил вместе с Вами по каплям, моя дружеская любовь, мой разум спасли бы Вас от многих ошибок.
Я крепко, крепко жму Вашу руку и желаю Вам здоровья и благополучия.
Напишите мне обязательно, куда Вы едете и как мне писать Вам, если Ваш муж позволит нам переписываться. Убедите его в том, что это совсем не опасно для его семейного благополучия.
Ваш И.Д.
Если будете в Москве, я обязательно хочу Вас видеть. Мои телефоны: дом[ашний] - Г 1-17-45. Служебн[ый] кабинет - Е 2-91-29, Е 2-92-78, Е 2-89-70.
6.VI.48.
P. S. У меня завелась привычка: после написания Вам письма снова перечитывать Ваше. Так я сделал и в этот раз. Вы пишете, что ждете моего ответа и совета с тревогой.
Что я могу Вам теперь посоветовать? Судя по Вашему собственному взгляду на фактическое положение вещей, Вы сейчас отдаете себе полный отчет в трудностях, стоящих перед Вами во всех отношениях. Вы наделали много непоправимых ошибок, а подчас и глупостей. Но разве я имею право осуждать Вас? Да если бы и имел право, не сделал бы этого. Все, что я думал Вам сказать по этому поводу, я сказал в письме. Каков мой взгляд на будущее Вашей жизни? Судя по Вашим собственным высказываниям, Ваши отношения с мужем изрядно покалечены уймой ненормальных элементов. Я бы сказал, что в этих отношениях есть что-то патологическое. Само по себе уже это не дает уверенности в том, что с Вашим характером Вам удастся достичь мира и благополучия. Что-то внутри Вас сопротивляется по отношению к мужу, хотя можно думать, что по-своему Вы его любите и многое в нем цените. Мне кажется, что если вы оба не проявите достаточной воли и разума к тому, чтобы постараться вытянуть и развить все лучшее, что, несомненно, существует у вас по отношению друг к другу, то вы не уживетесь. Мне также кажется, что если Вы идете в жизнь с человеком как на смирение, сохраняя в душе Вашего мечтательного и поэтически рвущегося куда-то беса, то добра из этого не выйдет. Разные характеры - это полбеды, а вот если в душе звучит разная музыка мира, любви и природы - это уже плохо и добра не сулит. Консерваторий для обучения такой музыке не существует. Увы!
Ваш И. Д.
Людмила! А все-таки УМ - великая вещь. Сейчас Вы должны пользоваться только им.
Москва, 19 июля 1948 г.
Милая моя Асинька!30 Я негодую на себя, что не смог вовремя ответить Вам и успеть поздравить Вас с днем Рождения. Сколько уж Вам лет? Я думаю, что Ваш возраст еще позволяет Вам честно отвечать. Я сержусь на себя, что не написал Вам сразу и потому, что мне хотелось похвалить Вас за очень хорошую учебу.
[...] Должен Вам сказать, что я растерял свою многочисленную корреспонденцию, которую я несколько лет вел со многими молодыми людьми, которых я в большинстве не видел. Мне очень грустно подчас бывает, когда я перебираю эти милые письма, свидетельства чудесных мыслей, а зачастую и несмелых чувствований и мечтаний. Где они, эти люди, и почему они меня забыли? Может быть, их уже нет? А может быть, они стали другими, выросли, повыходили замуж и все прошлое стерлось у них? А я странно берегу все это. То ли мерещатся мне в этом какие-то отзвуки романтического вдохновения, то ли характер у меня такой, что душа моя скрупулезно собирает все, что растит ее, все, что учит ее двигаться неизменно вперед и вглубь? Мне иногда становится ужасно досадно, что в сущности хорошие люди не выдерживают той особой и особенной ответственности, которую накладывает самая таинственная и самая трудная дружба - дружба в письмах. Я когда-нибудь много интересного расскажу Вам, а сейчас я хочу к примеру привести Вам одну длительную переписку с чудесной девушкой. Зовут ее Людмилой. Ах, Ася, если бы Вы могли убедиться, какие замечательные письма писала мне эта "смеющаяся Людмила", как я ее прозвал. Потом наступил длительный перерыв во время войны. Потом она нашла меня, потом я потерял ее из виду. Потом я нашел ее, узнав о тяжелой ее личной драме. И вот мы снова начали переписываться. А потом она написала мне об очень странных вещах в ее жизни, об очень больших ошибках и извращениях чувств. Я ей написал большое письмо, в котором резко, почти уничтожающе раскритиковал ее отношение к любимому и любящему человеку. И... она замолчала. Я не думаю, чтобы она могла обидеться на меня. Но ее уже нет в моих письмах. И так печально кончилась моя многолетняя переписка, во многом помогавшая ей жить и, по ее собственному признанию, открывавшая ей глаза на многое. Так почему же она обидела меня своим разрывом? Почему люди оказываются недостаточными [для] большой и глубокой дружбы? Вы у меня, Асинька, теперь одна моя корреспондентка. Я не понимаю, к чему тратить время на письма, если люди в самом деле не заинтересованы друг в друге? Вот почему в письмах я ищу пытливого отклика на многое, что меня интересует в самых разнообразных людях. Вот почему я стремлюсь углубить даже письменные отношения, сделать их содержательными и интересными. Ведь правда, как приятно в ящике находить письмо, написанное знакомым желанным почерком. В письмах есть большая романтика. Знайте, что я жду Вашего почерка. [...] Асинька, пишите побольше и почаще!
Ваш Дунаевский
[Арамиль] 24/VIII-48 г.
Дорогой Исаак Осипович!
Я себя сегодня чувствую так, как будто бы проснулась после длительного тяжелого сна, во время которого мне и приснились все мои злоключения. И пробудившая меня музыка была музыкой Ваших мелодий. Вот уже третий день как эти мелодии настойчиво будят меня, звучат как наяву, так и во мне. Я, как птица, стараюсь поднять и расправить свои крылья, чтобы взлететь к солнцу и... вдруг вижу, что они у меня помяты и надломлены, что тяжелый сон был действительностью и мне нужно еще время, чтобы оправиться, насколько возможно, от житейских бурь. А мелодии Ваши звучат гимном солнцу и жизни и пробуждают меня к новой борьбе со стихиями, подают надежду победить их.
Я уверена, что Вы поймете мои ощущения и переживания; потому-то я и называю Вас другом, что перед Вами мне всегда хочется открыть все тайники своей души.
Уже без прежней боли я перечла Ваше последнее письмо (письмо, которым Вы меня так глубоко ранили) и еще раз убедилась в силе Вашей логики и анализа. Во всем почти Вы правы, Ваши выводы, правда, беспощадные для меня, помогли мне лучше разобраться в себе самой. Одним только словом нанесли Вы мне пощечину незаслуженно - никогда я не была и не буду пошлой и вообще органически не перевариваю пошлость. Ну, к этому разговору когда-нибудь еще вернемся, сейчас могу только сказать, что, следуя Вашему мудрому совету, взялась за ум и самоанализ. О результатах напишу позже, когда сама буду уверена в них. Но все же не покидает меня уверенность в том, что шестое чувство - интуиция - меня не обмануло.
Итак, наша встреча в Москве опять не состоялась, и не по моей вине. Я почти радуюсь этому, так как мне было бы слишком тяжело встретиться тогда с Вами. В Москву мы приехали в 6 ч. вечера 27-го июня, в воскресенье, а в 23 сорок уже ехали дальше. После устройства всех дорожных дел, около 9 ч. вечера, с бьющимся сердцем, я набрала в телефонной будке номер Вашей квартиры, но ответа не получила. Через 15 минут пробовала вторично дозвониться, но с тем же результатом. И несмотря на то, что я с облегчением вздохнула, мне стало почему-то грустно...
Да, почти два месяца прошло с тех пор - а как незаметно пролетело время! Я так занята и увлечена своей новой работой, что не успеваю даже передохнуть, домашние дела забросила, только удивляюсь, как быстро летят дни. Даже в сосновом бору была всего два раза. Такое забвение - лучшее лекарство для больной души.
Перед Вами виновата только в том, что так давно не пишу, и Вы, вероятно, бог знает что обо мне думаете. Но это только потому, что на обстоятельное письмо не хватает времени, а так, лишь бы отписаться, я не могу и не хочу. И тем не менее придется ограничиться на этот раз "вышеизложенным", так как "нижеподписавшаяся" принуждена оторваться от письма для исполнения своих прямых обязанностей - вызывают на завод. Отложить письмо "в долгий ящик" - это значит, возможно, совсем не отправить его, то есть продолжать в Ваших глазах оставаться не тем, что я есть на самом деле. А мне еще хочется попенять Вам за то, что Вы до сих пор не послали мне ничего из своих нот. А я ощущаю почти физический голод по Вашей музыке.
Пишите мне по адресу: Свердловская обл., Арамиль, п/я 12, мне.
Желаю Вам здоровья, счастья и радости.
Л.
Москва, 31 августа 1948 г.
Дорогая Людмила! Ваше письмо вернуло мне веру в Вас, которую я было начал терять. Вы даже не могли предполагать о тех переживаниях, которые я испытывал в связи с Вашим долгим молчанием. Ведь Вы исчезли, не указав в последнем письме адреса. Таким образом, мне казалось, что я снова Вас потерял. Надолго ли? Быть может, навсегда?
В письме к одной милой девушке из Одесского университета я, описывая роль и характер моей корреспонденции с разными людьми, писал, что была у меня замечательная знакомая, с которой меня связывала многолетняя дружба в письмах. Я писал, что я потерял этого человека, не зная даже хорошо причину этой потери, и что нет больше у меня желанных писем.
Так с большой грустью я оплакивал исчезновение "смеющейся Людмилы". Что я сделал ей? Обидел? Оскорбил?
И я перестал уже ждать Ваших писем. Чувство большой человеческой горечи я сменил на "все равно" и запрятал глубоко-глубоко затаенную надежду, что Вы снова дадите о себе знать когда-нибудь. Но спрятал эту надежду так, чтобы она жила, не волнуя меня, не мешая мне жить и думать. Так я с Вами попрощался и хотел уже как-нибудь в свободный часок собрать Ваши письма и связать их в пачку как "законченное дело о жизни, дружбе и странном конце хороших взаимоотношений двух рабов божьих, имярек ".
Но вот Вы и появились с... Востока. Я подумал сейчас о том, что сказал бы, читая эти строки, Ваш близкий, любящий и любимый человек, например, муж? Имел ли бы он право ревновать Вас? Ведь прочитав начало моего письма, каждый, естественно, может подумать, что между нами есть "минимум любовь". А ведь на самом деле ни о каких романических отношениях нет и речи. Но то, что так своеобразно заставляет нас обоих беседовать на сокровенном языке дружбы вот уже столько лет, та чудесная атмосфера необходимости в этих беседах, то светлое воспоминание радости Ваших первых писем и всего того, что подгоняло мое "любопытство" к Вам, - это все такое необычное, такое, мне кажется, неповторимое, что вполне понятна та горечь предполагаемой потери всего этого, о которой я пишу в начале письма.
Ревновать к этому, пожалуй, по-человечески и стоит, потому что я могу всякому желать такой "загадочной" и вместе с тем такой ясной дружбы. Я всегда верил, что мои письма были для Вас источником радости и оптимизма. Я думаю, что и Вы поверите мне, если я скажу, что потеря Ваших писем способна глубоко подорвать мою веру в людей.
Ваш образ не мешает и не мешал мне любить, увлекаться и жить как хочется. Я не "крутил" с Вами романа по переписке, я не ревновал Вас. Наши жизни идут параллельно, не мешая друг другу. И все-таки эти пересечения наших путей, эти иногда нечастые письма всегда создавали такое ощущение, что есть в моей жизни "НЕКТО и НЕЧТО", о чем хочешь - не хочешь, а думаешь, чего хочешь - не хочешь, а ждешь. И это "нечто", такое радостное, такое нужное, всегда было покрыто в душе облачком грустной ласки и нежной благодарности. Вот, пожалуй, я на этом закончу свое затянувшееся вступление, сам испугавшись, как бы не случилось, что, развивая мысли о своих ощущениях, я и впрямь могу доказать, что можно и следует ревновать к такому "нечто".
Теперь я страшно выпучиваю глаза, становлюсь в грозную позу и начинаю на Вас орать:
"Как, негодная?! Вы после жестокого молчания позволяете себе в письме дразнить мое любопытство всякими неясностями и намеками? Почему Вы не описали мне просто и ясно, как прожили это время? В чем заключается Ваше пробуждение от тяжелого сна? Куда девался этот сон? Как Вы живете? Как и где работаете? Кто с Вами? Что с Вами?"
Я, конечно, несказанно радуюсь, что в Вашем письме прозвучала прежняя Людмила. Но Вы, вероятно, слишком высокого мнения о моих способностях видеть все на расстоянии. Конечно, я могу себе представить, как хорош сосновый бор на Урале. Я могу себе представить также, что новая работа может захватить и что ради нее можно забросить и "домашние дела". Но все же Ваше письмо требует серьезных комментариев, и я думаю, что Вы не замедлите их мне дослать. А все-таки нехорошо, что Вы мне написали так поздно. Мне обидно как другу. Что-то Вы не всегда справляетесь хорошо с этим понятием.
Если верно то, что Вы пишете, то я рад, что мой "жестокий анализ" помог Вам, и еще больше радуюсь, что Вы этот метод собираетесь взять на вооружение в своей жизни. Ой, что-то слабо верится и что-то не очень меня убеждает радость, разлитая по Вашему письму. Вы - буйный человек, а таким людям анализ не свойствен. Бог с ним, с анализом. Будьте искренни главным образом с самой собой, тогда появится и анализ. Он придет сам в самой привычке честно и прямо с собой разговаривать. Я Вас не собирался преднамеренно оскорблять, обвиняя в пошлости. Я Вас слишком хорошо чувствую, чтобы считать пошлой. Но Вы сами виноваты, что стали на этот путь, бесконечно терзая и себя и другого, и свое и чужое чувство. Я не знаю точно, отошло ли все это в прошлое вместе с Вашим пробуждением. Если отошло, то тем лучше. Но знайте, что самый лучший, самый светлый человек опошляется, если он летает ниже своих возможностей и если в этом низком полете он кричит: "Как мне хорошо!" А оказывается, что он сам себя обманывает, врет сам себе. И это есть пошлость. Вам, Людмила, доступны хорошие и тонкие душевные выси. Я это твердо знаю и верю в это! Вот почему я и назвал пошлостью ненужное и несвойственное Вам житейское барахтанье, которое оказалось для Вас столь мучительным и угрожающим. В Вас, Людмила, есть подлинная и вместе с тем ясная и простая поэзия. Вы должны в жизни, как бы сказать, жить стихами. Поэтому и подпускать к себе Вы должны людей только таких, которые это понимают и о которых можно петь той хорошей молодостью, на которую Вы способны и теперь, судя по Вашему последнему письму. Крылья у Вас целы! Целы! Пригладьте немного помятые перья и пойте во весь голос во славу жизни и неиссякаемой красоты!
О себе мало что могу сказать. Все по-прежнему. Скоро начну писать новую оперетту и балет для Ленинградского Малого оперного театра. Я Вас прошу немедленно мне написать, потому что в недалеком будущем я уеду на отдых на юг. Хочу, чтобы Ваше письмо застало меня еще в Москве до отъезда.
Желаю Вам счастья, здоровья и радости, моя Людмила, мой друг.
Ваш И. Д.
Что такое Арамиль? Где это?
Москва, 19 декабря 1948 г.
Уходят недели, за неделями - месяцы, а Ваших писем нет. Я еще в начале сентября ждал письма Вашего в ответ на мое. Может быть, оно затерялось? Я хотел Вам потом снова писать, но из-за ремонта квартиры все мои бумаги и письма были так переворочены, что лишь недавно, после неоднократных поисков я нашел Ваше последнее письмо с арамильским адресом. Проверил по атласу СССР.
Арамиль - город, расположенный чуть к югу-востоку от Свердловска. Значит, это уже не такая безысходная глушь, какой она мне раньше представлялась. А представлялся мне Арамиль именно таким потому, что на некоторых картах такого пункта и вовсе не обозначено.
Слишком много путей бывает в человеческой жизни, чтобы я мог начать думать над причинами, мешающими мне получать Ваши письма, которые я по-прежнему всегда жду с нетерпением и читаю с жадностью. Но все-таки Ваше молчание начинает меня и удивлять и серьезно беспокоить. И теперь у меня уже нет возможности узнать у других о Вас. Вот почему, если Вы получите это письмо, черкните мне хотя бы пару слов, даже если эта пара слов будет Вашим нежеланием со мной переписываться. Тогда я просто буду знать, что ждать Ваших писем мне уже не надо.
В качестве вознаграждения за сообщение, что с Людмилой и почему она молчит, я Вам в любом случае вышлю много своей музыки, которую я для Вас собрал.
О себе сейчас писать ничего не буду. Как видите, я здоров и жив.
Пользуюсь случаем поздравить Вас с наступающим Новым годом и пожелать Вам от всей души счастья, благополучия и всяческих успехов.
И. Д.
[Арамиль, 27 декабря 1948 г.]
И как перлы в загадочной бездне морей,
Как на небе вечернем звезда,
Против воли моей, против воли своей -
Ты со мною везде и всегда!.. -
сказал Апухтин и я.
Милый друг!
Вот, не писала Вам так долго, а не прекращала ни одного дня душевного общения с Вами. Как странна и удивительна общность наших чувств в нашей необычной дружбе! Когда я читала Ваши строки о "некто" и "нечто", мне казалось, что я читаю свои мысли по отношению к Вам. Одно сознание, что Вы существуете и иногда вспоминаете обо мне, наполняет мою жизнь особым содержанием.
Ну вот - после таких признаний я вряд ли решусь предстать когда-нибудь перед Вашими сиятельными очами.
Теперь о том, что было причиной моего молчания. Почти два месяца я боролась за жизнь своего малышки, сына, который был мне почти безразличен и, во всяком случае, лишним в моей жизни и который теперь мне так дорог. Да, я могу сказать, что вторично подарила ему жизнь, но за счет своей жизни. Как странна человеческая натура: мы ценим только то, что теряем. Нелегко далась мне эта борьба - мне и маме.
Я знаю, мне опять достанется от Вас за это. Я понимаю, что так друзья не поступают, что нужно делиться и хорошим, и плохим, но Вы - необычный друг, и я никогда не могу себя заставить относиться к Вам запросто, как отношусь к товарищам своих детских лет. К тому же Ваша жизнь так отличается от моей "борьбы за существование", что Вы не сможете себя представить на моем месте. И то, с чем приходится мне поневоле каждодневно сталкиваться, может произвести на Вас впечатление "житейской грязи", от которой мне всегда хочется оберечь Вас. И еще дьявольская гордость, вернее, ложный стыд мешают просто сказать, что мне сейчас плохо живется. Возможно, это потому, что я с детства избалована. Но должна сказать, что я - заведующая химической лабораторией завода, правая рука главного инженера завода - принуждена урезывать себя и семью во многом для того, чтобы приобрести нужную вещь, не говоря уже о предметах комфорта, которые сейчас для меня недоступны. Приходится, например, только мечтать о хорошем радиоприемнике и довольствоваться репродуктором.
Между прочим, в Крыму, когда у нас был радиоприемник, я как-то слышала Ваше выступление по радио с обработанными Вами негритянскими песнями. Помню, что на меня очень подействовал Ваш голос, взволновал и смутил меня так, что я почувствовала, что краснею, и сердце ускоренно забилось. Это - от одного звука Вашего голоса... [А] что было бы при встрече! Я бы или окончательно смутилась и потерялась, или бы излишней развязностью попробовала перебороть себя.
Ну вот, начала письмо в мажорном тоне, а кончаю в минорном. Все потому, что между началом и продолжением опять длительный перерыв. Как всегда, первые "белые мухи" (еще с детства) приводят меня в радостное настроение. Сейчас же снег плотным и толстым слоем покрывает землю, и мороз перехватывает дыхание и щиплет где возможно, совсем не по-южному. Да, отвыкли мы от севера.
Ваше последнее письмо принесло мне большую радость, которая живет во мне и сейчас. Это письмо убедило меня в том,- что я для Вас кое-что значу даже теперь, когда Вы узнали все мои недостатки. Правда, мне было бы еще приятнее, если бы Вы не доказывали, что ревновать к Вам не следует. Кстати, нет нужды Вам сейчас об этом беспокоиться, так как я живу одна, без мужа. Переписка с ним оборвалась. В наше последнее свидание в Москве я нашла свое душевное успокоение от сознания того, что сделала все зависящее от меня для нашего примирения. Но прежнее недоверие к мужу, сомнение в его искренности продолжало жить. И вот, наконец, я дождалась от него поступка, который доказал, что шестое чувство меня не обмануло: все его хорошее отношение к моим детям было лишь своего рода тактикой для достижения намеченной цели. Решив, что я теперь для него пожертвую всем, он потребовал от меня, чтобы я своих детей отдала их отцу, если хочу с ним жить. Убедившись же в том, что дети у меня на первом плане и для него я ими никогда не пожертвую, он умолк, по-видимому, навсегда. Мне это особой боли не принесло, так как я во всем обвинила только себя. Обидно лишь за сынишку, да и то не очень: какой же он отец, если, зная, что жизнь ребенка висит на волоске, ничем не помог мне в такое трудное время. Я, конечно, никогда не просила об этом, но должно же у него быть моральное чувство долга. Он ведет себя, как брат кукушки из царства пернатых. Ну, о нем довольно. Меня сейчас гораздо больше интересует, как и где Вы отдохнули. Надеюсь, хорошо?
Близится Новый год, а этой мой любимейший праздник. Как хотелось бы мне встретить его вместе с Вами! Во всяком случае, как всегда, мысленно встреча произойдет, и на душе станет теплее. Мне кажется, что вся "поэтичность моей натуры", как пишете Вы, коренится в моей способности уходить от действительной жизни в царство грез. Я люблю помечтать - и потом, возвращаясь к действительности, наделяю людей качествами, которые мне хотелось бы в них видеть. И поэтому часто ошибаюсь. "Та, которая грезит", - недаром так зовет меня уже давно мама.
Ну, опять отвлеклась... Я сама виновата, что встречаю Новый год без Ваших теплых и нужных пожеланий. Примите же мои поздравления и пожелания Вам в Новом году нового счастья и новых радостей. И если Вы простите мне мое длительное молчание, то я буду с нетерпением ждать Ваших чудесных теплых писем, без которых мне будет так не по себе во время всеобщего веселья.
Спешу докончить это письмо, чтобы оно успело дойти до Вас в этом году.
Ваша Л.
P. S. Прошу Вас отсылать мне письма заказными во избежание их потерь в дороге.
27/XII-48 г.
Милый Исаак Осипович!
Не успела Вам отослать письмо, как мне подают Ваше второе. Я так ему обрадовалась, несмотря на угрожающие признаки (толщину письма), что чуть при всех не поцеловала его. Когда же распечатала и стала читать - могильным холодом повеяло на меня из него. А я все же радуюсь, так как сквозь лаконичность и холодный тон проглядывают тревога и забота обо мне.
Да, сознаюсь, виновата, но заслуживаю снисхождения. О главной причине моего молчания Вы уже знаете. А вообще - хочу дать Вам представление, как проходят мои будни - сутки моей жизни сейчас. В 6 утра встаю, с 8-ми на работе. После работы задерживаюсь до 6-8 часов вечера почти ежедневно. Позже спешу помочь маме в домашних делах, тяжелой работе, потом играю с детьми, нянчусь с малышкой, от которого, главным образом, так переутомляется моя мама. Часам к 10-ти вечера физическая усталость валит меня с ног. Все это еще бы ничего, но и ночь проспать спокойно никогда не удается, так как приходится несколько раз вставать к малышу. К тому же я не гарантирована и от ночных вызовов на завод. На заводе, кроме основной работы, учу других, сама учусь; приходится много читать технической литературы. Письмо к Вам откладываю всегда на конец дня, чтобы остаться наедине с собой, но когда уединяюсь - физических сил моих уже не хватает, а Вам так много хочется сказать. Сегодня пришла на завод в 6 часов утра только для того, чтобы закончить письмо Вам. Так что не смейте даже думать о моем нежелании переписываться с Вами. Вы мне необходимы.
Ваше представление о моем жительстве неверно. Наш завод находится не в Арамиле, а в 6 км от него, следовательно, это все же глушь. Правда, ежедневно в Свердловск ходят наши машины, и я начинаю "выезжать в свет". Но долгое время мне в этой глуши не прожить, меня все сильнее тянет в город - к культуре и людям. Я мечтаю о жизни в Москве или под Москвой, но из-за квартиры эта мечта несбыточна.
Пора кончать. Я с нетерпением буду ожидать Ваш ответ еще потому, что с ним надеюсь получить страстно-желанные ноты.
Людмила
