[Ленинград, 30 мая 1937 г.]
Тов. Людмила Головина!
Ваше милое письмо я получил и благодарю Вас за теплые строчки.
Увы! Все, что Вы просите, пока не предназначалось для фортепианного исполнения, и даже у меня не существует в фортепианном изложении, а только в партитурах. Но так как Вы правы в том, что многие просят у меня эти вещи, то придется сделать фортепианные изложения этих вещей, но для этого нужно время и… Ваше терпение. Если Вы обладаете им, то пишите, куда Вам можно будет послать, так как близятся каникулы, и люди в это время передвигаются с места на место. Кроме нот, которые Вы просите, вышли уже, а в некоторой части скоро выходят из печати мои произведения. Если у Вас чего-нибудь нет — напишите мне.
Будьте здоровы.
Жму Вашу руку. И. Дунаевский.
30/V-37 г.
Не бойтесь меня, я не страшный!
Ленинград,28/VI-37 г.
Темп вальса
Этот кусочек из моей оперетты «Ножи» вполне подходит к случаю, хотя не годится ни по форме, ни по содержанию к моим чувствам в данном случае.
Слово «родная» — это очень большое слово, ну а милой я даже хочу Вас назвать.
Так вот, милая Людмила! Теоретик из Вас плохой. Никакой ошибки в «подозрительном» для Вас такте «Лунного вальса» нет1. Там действительно должно быть ре-бемоль, а не ре-чистое, так как ре-бемольный аккорд разрешает предыдущую гармонию. Кроме того, если Вы будете играть, как Вам хочется, то Ваше ре войдет в противоречие с ре-бемолем в басу.
Нет! Придется на этот раз примириться Вам с авторской орфографией. Я это категорически требую, так как мои корреспонденты из уважения ко мне должны соблюдать мои гармонии.
Я думаю, что Вы ничего не будете иметь против того, чтобы я заменил Ваш экземпляр «Лунного вальс» другим, лучшим. Вообще с моими произведениями делается черт знает что. Издательства, желая удовлетворить спрос, печатают мои песни на всяких бумажных отбросах любых цветов. Я очень негодую на это, но они говорят, что на миллионные тиражи нет хорошей бумаги. Но Людмила Головина должна иметь произведения Дунаевского на хорошей бумаге.
Все, что Вам не хватает, я Вам в ближайшие дни вышлю. Постараюсь выслать печатный сборник, если удастся заполучить его в издательстве. Он вышел небольшим пока тиражом.
Я буду рад (без кавычек) Вашему посещению, если Вам придется быть в Ленинграде. И мне «ужасно» хочется посмотреть, что Вы из себя представляете. Почему? Об этом в другой раз. Ваши письма мне нравятся. Почему? В другой раз. А пока потрудитесь не задерживать ответа. Я здесь до 15-16 июля, после этого еду на юг. Маме Вашей передайте мой привет и скажите, что я легко «вдохновляюсь», если есть от чего.
Людмила! Будьте здоровы, отдыхайте хорошо. Жму Вашу руку и шлю свой нежный привет.
И. Дунаевский
[9 июля 1937 г.]
Чтобы не быть ошибочно понятой, начну издалека, что, надеюсь, и послужит мне оправданием.
Домой я выехала ввиду непредвиденных задержек лишь 8-го июля. Москва провожала меня неприветливо: было пасмурно, и все время лил дождь. Но чем ближе приближалась я к югу, тем ярче и солнечнее становилось вокруг. Казалось, все в природе пело: и солнце, и звонко-зеленая степь, и прозрачный воздух, напоенный ароматом полевых трав и цветов. И вся эта гамма ощущений как-то бессознательно осязалась и воплощалась, была неразрывно связана с такими же бодрыми и солнечными песенками Дунаевского (да не будет композитор в претензии за такое сравнение).
От станции пришлось ехать 30 км легковой машиной, и это еще более поднимало настроение. Над дальнейшим опускаю занавес… Скажу только, что после первых приветствий мне дали Ваше письмо. Я с нетерпением разорвала конверт, затем… Ни за что не догадаетесь, что я сделала затем. Я села за стол, положив рядом письмо, и за все время трапезы не притрагивалась к нему, лишь изредка поглядывая плотоядно на него.
Кончив кушать, ушла в свою комнату и только там медленно извлекла письмо из конверта и прочла его. Меня сразу же очень тронуло то, что оно не было отпечатано на пишущей машинке. Ваши вопросы, заданные самому себе и оставшиеся без ответа до «другого раза» (?), как и следовало ожидать, заинтриговали меня. Как долго мне придется ждать этого «другого раза»?
Да, забыла поблагодарить Вас за ноты. Правда, они все У меня есть, но мне ценен сам знак внимания.
В «Лунном вальсе» покоряюсь Вашим требованиям и авторитету, хотя, нужно сознаться, убедить меня полностью Вам не удалось. Ведь когда я беру ре-чистое в скрипичном ключе, я беру такое же и в басовой партии. Хотя, правда Ваша, теоретик я очень плохой, и даже больше — совсем почти незнакома с теорией. Кстати, о знакомстве. Уж, видно, суждено мне первой делать шаги в этом. Скажите же, как обращаться к Вам, ведь я не знаю Вашего имени, а по фамилии называть все время как-то неудобно.
Простите за бессвязное письмо, но сейчас поздно, а с дороги, да еще плюс после ванны и хорошего ужина — ужасно хочется спать. Но клянусь своей бородой — или (что звучит солиднее) клянусь маршем из «Цирка» — буду стараться, чтобы последующие письма были интереснее.
Пока желаю Вам спокойной ночи, разве может что-либо соперничать сейчас с хорошей постелью!
Да будут удачи сопутствовать Вашу поездку на юг.
Людмила
Щербиновка, 9/VII-37 г.
Из другой комнаты доносится хорошая музыка, а мне еще надо оторвать ноги от пола и подняться с кресла, чтобы выключить лампу и бухнуться в постель.
Dixi!
(По-латыни это значит: нет больше пороха в пороховницах.)
Ленинград, 23/VII-37.
Я с удовольствием прочитал Ваше очаровательное, живописное письмо. Пожалуй, в нем самом Вы ответили на то, о чем я обещал Вам сказать «в другой раз». Я получаю очень много писем. Помимо обычной остроты и любопытства, связанных с перепиской со многими неизвестными корреспондентами, я ищу в этих письмах отзвуки нашей жизни. Я ищу в них между строк чувства и помыслы нового нашего человека. Получаю ли я то, что ищу? Как иногда. Конечно, не на все письма я отвечаю. Причины ясны. Но если я улавливаю в письме нечто такое, что отвечает моей огромной пытливости, то я проникаюсь к этому корреспонденту чувствами нежности и веду с ним переписку до той поры, пока его письма отвечают основной идее переписки.
Для того чтобы я был правильно и исчерпывающе понят, надо многое говорить о себе. Получилось бы длиннющее письмо, которое могло бы Вас утомить, а меня отвлечь надолго от уймы дел, которые стараюсь сейчас закончить перед отъездом. Поэтому длинный разговор отложим до «другого раза». Вы в этом «другом разе» уже не смеете сомневаться. Сейчас скажу кратко: художник должен, как губка, впитывать людей и окружающую действительность. Мне 37 лет, я прожил, как мне кажется, интенсивную и не лишенную хорошего содержания жизнь. И тем не менее я никогда не говорю про новые явления, что я их уже где-то видел, где-то и когда-то испытал. В каждом человеке есть что-то новое. А особенно в новом, юном советском человеке, формирующемся иначе, на другой закваске, чем формировались мы, люди среднего поколения. (Вы заметили, что я из деликатности не сказал о себе: «Люди старшего поколения».)
Так вот, милый человек, в письмах скрещиваются самые разнообразные струи, мысли, желания. Многое в них покрыто пылью и плесенью старого, многое сверкает радостью и полнокровием нового, нынешнего. Ваше письмо отличается вторым признаком, и оттого оно мне дорого и приятно. Впрочем, это предварительное впечатление, которое Вы в дальнейшем еще должны подкрепить.
Вы совершенно правильно заметили разницу между машинкой и собственным почерком. Но тут дело не только в этом, а в том, что нашу переписку я буду вести без участия секретаря, а это, в свою очередь, значит, что эта переписка становится моим глубоким личным делом.
Я не могу отказать себе в желании обрушить на Вас мой гнев за упорный спор по поводу «ре-бемоль» в «Лунном вальсе». Что за дикая фантазия?! Не смейте этого делать.
Я Вам точно послал то, что Вы у меня просили. Оказывается, что это у Вас было. А я думал, что доставлю Вам удовольствие посылкой нот.
«Песня о стрелке» («Пиши, не забывай») и «Застольные куплеты» отправляются Вам одновременно с этим письмом2. Слова «Стрелки» весьма «философичны». В общем, исполнение этой песни требует большой изящной простоты и выразительности.
Ну, милая Людмила, буду кончать. Если среди буйного и сосущего восприятия отдыха и природы Вы вспомните меня, то напишите о себе побольше. Не смущайтесь тем, что я уезжаю. Вся корреспонденция будет мне переотправляться. Так что обязательно пишите, пока не получите моего адреса, на адрес ленинградский.
Сердечно и нежно приветствую Вас. Жду Ваших нужных строк. А я в свою очередь обещаю об очень многом и об очень интересном с Вами разговаривать.
Если не захотите писать, то черкните, остается ли Ваш московский адрес прежним, когда вернетесь на учебу.
Будьте здоровы, счастливы. Отдыхайте хорошенько.
И. Дунаевский
P. S. После того как написал свое письмо, еще раз прочитал Ваше.
Сообщаю для сведения: 1) Зовут меня Исаак Осипович. 2) «Dixi!» по-латыни значит «сказал». То есть, как у нас говорят, «Все!» А порох Ваш тут ни при чем. Когда латынь была в почете у древних, человечество еще не додумалось до этой штуки.
Я надеюсь, что Вы поймете, что я шучу и что не собираюсь заниматься уроками лингвистики. Ваше письмо так обаятельно, что мне начинает казаться мое письмо слишком серьезным и нудным. Если это и Вам покажется, то это будет очень для меня неприятно. Тем более что по свойству своей натуры я умею и смешить.
Dixi! («Есть порох в пороховницах!»)
[27 июля 1937 г.]
День начался хлопотливыми приготовлениями к встрече гостей. Летняя кухня ожила с раннего утра. Здесь царила пожилая, но удивительно подвижная женщина: она успевала делать несколько дел за раз и уследить в то же время и за плитой, у которой стояла раскрасневшаяся от жары девушка.
— Мила, сковородка дымит, подбавь масла. Да посмотри в духовку, не подгорел ли пирог, — то и дело раздавался ее голос.
С рынка же тащились корзинки, наполненные фруктами, овощами, зеленью и другими менее аппетитными на вид продуктами.
Ко второму завтраку все было готово, и наступил период ожидания. Вот отворяется калитка, входит пожилой человек в очках. Он уже издали кричит:
— Милочка! Тебе письмо!
Девушка, легко сорвавшись, моментально достигает финиша. Она уже прыгает, стараясь достать письмо, поднятое как можно выше. Через некоторое время рука шутливо сдается, и девушка празднует победу. Взглянув на конверт, она исполняет нечто вроде дикого танца краснокожих и мчится в свою комнату. Надорвав конверт и вытащив ноты и письмо, заглядывает туда опять со смутной надеждой найти в опустевшем конверте еще чего-нибудь. Затем, проиграв песенки на пианино, читает письмо. Не успевает его кончить, как раздается:
— Милочка! Встречай велосипедистов!
— Сейчас, мама! — отвечает она и торопливо дочитывает оставшиеся строки. Кончив, бежит навстречу уже входящей в комнаты молодежи.
— Велопробег Сталино — Щербиновка окончен! 90 километров труднейшего пути блестяще пройдены! — шутливо говорит возглавляющий.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Абажур мягко заливает комнату зеленоватым светом. Окна настежь открыты, и в комнату заглядывает бархатно-черная южная ночь. Тишина. Лишь изредка вдали зальется лаем собака, и ей начинают вторить другие. Потом опять все смолкает. Еще глубже кажется мрак.
Мила сидит за письменным столом, устало вытянув ноги. Вспоминается сегодняшняя прогулка на речку, купанье, уженье рыбы. Вернулись усталые, но довольные. Заказали на ужин свежую рыбу и пошли в кино. В фойе еще потанцевали.
Возбуждение не покинуло и за ужином. Незаметно подкралась ночь, и, прощаясь, сознались ребята, что «дьявольски устали». Шутка ли! 90 километров да плюс последующее!
Долго еще в ушах девушки звучат голоса и смех, она довольно улыбается воспоминаниям о хорошо проведенном дне. Потом, как бы встряхнувшись, вспоминает о письме, внимательно перечитывает его и, подойдя к окну, долго думает, глядя в черноту его.
Садится за стол и начинает писать:
Я не забуду,
И ты не забывай
И всюду, всюду, всюду, всюду
Весточки давай!3
27/VII-37 г.
Дорогой Исаак Осипович!
Ваши годы позволяют мне так Вас называть, хотя, возможно, что я это сделала бы через некоторое время, не зная их.
Ваше письмо очень обрадовало и огорчило меня одновременно. Дело в том, что я решила написать Вам в конце месяца прощальное письмо (я думала, что Вы уже уехали на юг) и ждала только наступления назначенного собой же срока. И вдруг — письмо, да еще с нотами! И в то же время — Вы так долго не могли ответить на мое. А если это будет повторяться?!
Теперь разрешите поблагодарить за ноты. Я очень тронута Вашим вниманием, но разрешите спросить: Вы не оставите этой милой привычки? Мне ужасно хочется, чтобы это было привычкой. И не смейтесь тому, что у меня опять проскочило это слово «ужасно». У Вас тоже «не смейте!», кажется, является любимым словом…
Вы прекрасно знаете, что у меня может быть из Ваших произведений, а чего нет. И из того, что мне особенно хотелось бы иметь, Вы прислали мне только одну вещь. Можете проверить, справившись с моим первым письмом. Таким образом и я проверю, как «дороги» мои письма для Вас, храните ли Вы их.
Злой человек! Вы меня заставили в первую минуту мучительно покраснеть своим знанием латинского языка. Теперь же я хочу — по Вашему выражению — обрушить свой гнев на Вашу голову. Да, я не знаю латинского языка, но достаточно с ним сталкивалась, чтобы понять, что одно слово не может заменить целой фразы буквально. Но по смыслу? Или Вы не можете представить себе, что «все!», «выдохлась!» и «нет больше пороха в пороховницах!» не идентично по смыслу?
Сознайтесь, убедила? Вы cда…
В ручке не хватило чернила. Наполняет ее, задумавшись. В этот непредвиденный перерыв вдруг дают знать о себе уставшие за день мускулы. Они протестуют изо всех сил. Глаза невольно останавливаются на часах: без четверти три. Невольно же оборачивается: постель манит своей белизной, и сил нет противиться этим объединившимся союзникам.
Торопливо берется за перо и приписывает:
Сейчас мне очень некогда. Подвернулась спешная работа. Простите, напишу в следующий раз поподробнее.
Спокойной ночи… то есть (что это со мной!) всего хорошего или найкрасчего, как здесь говорят.
Людмила
Включив лампу и торопливо раздевшись, ныряет под простыню. Несколько секунд лежит с широко открытыми глазами, затем невольно веки слипаются, усталость берет свое. Спит крепко и без снов.
За стеной мертвым сном труженика храпит отец. Нос его выводит хроматические гаммы, затейливые и игривые…
«Пути твои неисповедимы, Господи»4.
Москва, 1 августа 1937 г.
Милая, хорошая Милочка! Ваше письмо получил в Ленинграде за два часа до отхода поезда. Спешу Вам написать хотя бы несколько слов. Я в Москве, откуда сейчас еду дальше в Севастополь, потом морем куда глаза глядят. Обязательно Вам напишу подробное письмо. А пока сердечно благодарю Вас за Ваши выпуклые письма. Знайте, что я без них буду скучать. Поэтому пишите в Ленинград — мне перешлют. Во всяком случае, когда будете возвращаться в Москву, напишите, где в Москве Вас разыскать.
«Ужасно» хочу Вас увидеть, какая Вы.
За латинское замечание не сердитесь — это я хотел сам хвастнуть давно растерянным знанием этого языка.
Желаю Вам радости, смеха, здоровья. Простите, что мало пишу. Но это понятно — ведь я мимоездом.
Сердечно Вас приветствую и крепко жму руку. Я бы поцеловал Вас, да… Впрочем, целую крепко.
Вы — хорошая. Вас поцеловать даже просто нужно.
Ваш И. Дунаевский
[Первая половина августа 1937 г.]
При первом взгляде на Ваше письмо я хотела разразиться гневом. Как?! Чем больше я пишу, тем меньше Ваши письма! И я уже решила написать Вам лишь несколько строк, проверить, правильно ли подмечена обратная зависимость в размерах писем. Но… оказывается, слишком рано погорячилась. Вы отвечаете на мои мысли и полностью разбиваете первоначальное впечатление.
Вы путешествуете морем — счастливец! Я никогда не плавала на морских пароходах, хотя у моря бывала не раз. Вы часами будете просиживать на палубе на каком-нибудь соломенном кресле, томясь от безделья, — вот этим-то я и воспользуюсь! Вы, милостивый государь, как-то обещали мне написать подробнее о себе. Извольте же исполнить данные обещания. Отдерните край занавеса и дайте взглянуть на Вас поближе. Вы не смеете (!!!) отказываться! Меня очень интересует Ваша жизнь, вся, начиная с Ваших родителей и кончая днем, когда Вы получите это письмо.
То, что я умею шутить, я Вам, кажется, доказала. Но Вы меня не знаете серьезной, а таковой я бываю очень часто. Вот, например, — мне очень хочется с Вами познакомиться, но… в то же время я боюсь этого. Вы, возможно, составили себе мнение обо мне, не совсем совпадающее с действительностью. Возможно, я представляю Вас иным, чем Вы есть на самом деле. Так вот, я боюсь разочарования — и Вашего, и своего.
Видите, я очень откровенна. И всегда после такой откровенности в письмах, при последующих встречах даже со знакомыми, бываю очень дикой, потому что мучительно стесняюсь того, кто хоть немного заглянул мне в душу. Особенно, если человек не понимает происходящего со мной и не поставит себя сразу же на правильный путь.
Вот, например, с Вами я говорю в письмах обо всем откровенно, связно излагая мысли, но что будет при знакомстве? Эта проклятая застенчивость будет сковывать мне язык или же я деланно подниму настроение — и то и другое Вас может оттолкнуть; хотя хорошо знающие меня люди и ценят меня как хорошего собеседника (заметьте, я не говорю даже собеседницу). Вот каковы мои соображения по этому поводу. Что скажете на это Вы? Полагаюсь на Ваш жизненный опыт и знание людей, безусловно, более солидные, чем мои.
В Москву я еду числа 15-го августа, нужно устраиваться с общежитием. Дело в том, что мои сожительницы нынче выскочили замуж, и одна хочет свить свое семейное гнездышко в нашей уютной трехместной комнатке. Поэтому-то я и должна выехать пораньше, поэтому и Вас попрошу писать мне по адресу: Москва, 75, до востребования.
Пока же примите мои пожелания счастливого пути, которые от дальности расстояния не потеряли своей теплоты.
Долго ли будете Вы путешествовать? Не отдохнуть ли Вам немного в Москве — до 1-го сентября?
Жду от Вас какой-нибудь экзотической карточки, например — что может быть оригинальнее! — Вы верхом на дельфине! Серьезно, была бы очень рада, если бы Вы подарили мне свою карточку. Это было бы знакомством на расстоянии.
Мила
В детстве дядя прислал мне с братишкой несколько своих стихотворных сказок с чудесными иллюстрациями. Мы сообща с мамой — не знаю, кто в какой мере (мама, очевидно, в преобладающей) — переложили их на музыку и очень любили распевать. Меня очень интересует Ваше мнение об этих песенках, я постараюсь их записать на нотной бумаге5.
С нетерпением жду ответа.
Все больше и больше начинают нравиться «Колыбельная Мери» и «Лирическая» из «Искателей счастья», особенно вступление6.
23/VIII-37 г.
75-е почтовое отделение. Людно. К окошечку с надписью «До востребования» подходит девушка и робко спрашивает:
— Головиной нет ли письма?
Человек быстро просматривает почту.
— Нет.
Девушка мнется у окошечка.
— Посмотрите, пожалуйста, внимательнее. Должно быть.
Человек раздраженно пожимает плечами, собираясь что-то сказать, но в этот момент, посмотрев случайно на стоящую у окна, видит молящий взгляд и… медленно переворачивает еще раз письма.
— Нет. Головиной — нет.
Девушка в замешательстве не отходит от окошка. Внезапно в голове ее мелькает новая мысль:
— А вновь пришедшую почту разбирали?
— Нет еще, но это будет не скоро, через час, полтора…
Девушка сразу оживает.
— Ничего, я подожду. Мне спешить некуда.
Отходит от окошечка и скромно усаживается поблизости. Часа через два решается напомнить о себе:
— Ну что, разобрали почту?
Человек смотрит недоумевающе, затем вспоминает и просматривает еще раз корреспонденцию. Девушка не сводит жадных глаз с его лица. Тот уже с жалостью:
— Нет, к сожалению. Сегодня — нет.
Девушка покорно отходит и, понуря голову, идет к выходу. Придя домой, решается и садится за письмо. Пишет:
Исаак Осипович!
Что сделала Вам Людмила Головина, что Вы не хотите отвечать на ее письмо? Она Вам наскучила, да? Тогда зачем же Вы молчите, скажите ей это откровенно, и она сойдет с Вашего пути, не будет даже напоминать о своем существовании. Вы ведь прекрасно знаете, что неизвестность всегда хуже самой ужасной правды. Так не будьте жестоки.
М.
Едва успевает опустить в почтовый ящик письмо, как проходящая мимо ватага молодежи подхватывает и увлекает ее с собою.
Ленинград, 29/VIII-37 г.
Только что приехал. С большой жадностью накинулся на Ваши два письма. Не вините меня — вследствие некоторых причин мой адрес в поездке я скрыл от всех, и поэтому я не хотел, чтобы секретарь волей-неволей мог что-нибудь подумать о самом факте исключения для Ваших писем. Свой отдых я вынужден был 18-го прервать в Сочи и уехать в… Москву. И вот, с 20-го по 28-е жили в Москве два человека (начинаю подражать Вам), явно заинтересованные в личном знакомстве. Мысль о возможности Вашего присутствия у меня появлялась, но… как же я мог Вас найти, даже зная 75-е почтовое отделение? Теперь вот что! Так как я допускаю мысль, что бедная девушка, настойчиво ждущая писем в окошечке почтового отделения, может плюнуть на меня и больше туда не ходить, то я одновременно посылаю Вам телеграмму и прежде всего хочу, чтобы Вы подтвердили, куда Вам писать. Тогда я обещаю (уже обязательно) написать Вам длиннющее письмо с карточкой. А около 10-го — 15-го [сентября] буду в Москве довольно долго. Мой первый шаг — к Вам! И имейте в виду, что это будет именно так! Угадать Вас на карточке, конечно, трудно, но не невозможно. На всякий случай я целую всех трех, но тот поцелуй, который попадет на Вас, будет крепким, сердечным. Жду писем и свидания.
И. Д.7
Ленинград, 31/VIII-37 г.
Милая Милочка! Это настоящая тавтология. Все равно как «деревянное дерево». В самом слове «Милочка» есть уже понятие «милой».
Так вот, моя обаятельная, я не решаюсь Вам много писать, и то писать, что Вы от меня ждете, потому что не уверен, дойдут ли мои письма до Вас. Моя телеграмма Вам «до востребования» осталась без ответа, из чего я могу заключить, что, уверившись в моем непостоянстве и утвердившись в мысли, что Вы мне наскучили, Вы решили больше к окошечку 75-го отд[еления] не подходить. А между тем Вас там ждет мое письмо, написанное буквально через 15 минут после того, как я с вещами вошел в свою квартиру.
Поэтому-то я и прибегаю к шерлок-холмсовским методам связи с Вами через посредство опытного «сыщика» который является шофером режиссера Александрова8 и который рад всегда мне услужить.
Писать Вам больше не буду, пока Вы телеграфно не откликнетесь и не скажете точно, куда мне продолжать адресовать письма и где Вы обретаетесь.
Последнее мне очень важно знать, так как сентябрь — почти весь — буду в отъезде и не далее как в первых числах (6-7) буду в Москве проездом [по пути] в Киев и обязательно хочу Вас видеть. До этого момента мне больше ничего не хочется Вам говорить. Но верьте, что мне доставляют большое удовольствие наши беседы и… что я думаю о Вас и о нашей встрече.
Поэтому не прикидывайтесь брошенной сироткой. Да, впрочем, Вы должны чувствовать, что это не так. Иначе зачем бы я стал делать то, что делаю?!
Я буду с нетерпением ждать Вашей телеграммы и дня нашего личного знакомства, если Вы не раздумали.
Шлю Вам свой сердечный привет и мои нежные мысли о Вас.
Я, кажется, начинаю «романтизировать».
И. Д.
[Москва, 1 сентября 1937 г.]
Ленинград, 3/1Х-37 г.
Это, миленькая моя, не фокус писать письма, когда свободна и делать нечего. Теперь я понимаю Ваше «геройство», когда Вы от скуки в Щербиновке частенько брались за перо и писали неведомому композитору. А вот попробуйте писать, потому что хочется, потому что есть потребность, невзирая на занятость, усталость и прочее. Видимо, на это Вас не хватило. Письмо Ваше нудное, такое же, как, наверное, и Вы были в тот момент. Очевидно, желание спать оказалось сильнее желания писать. Думаю, что проще было бы сразу завалиться в постель. Я не сержусь на Вас, но Вы мне испортили настроение. Я за это не мщу Вам желчным ядом, но очень серьезно с Вами разговариваю. Мне очень хочется слышать Ваш голос, но лучше замолчите, чем доставлять мне сомнительное удовольствие слушанием Вашего зевания.
(Ага! Всыпал! Будете теперь знать!)
Я еще Вам очень серьезно скажу: не надо заменять праздничную приподнятость и вполне понятную остроту нашей переписки формальными вежливыми отписками. Это, сударыня, сделали Вы, и Вам надлежит в этом немедленно сознаться.
Пожалуйста, не язвите насчет расточительности моих поцелуев. В том и сказывается вся отвратительность Вашей ужасающей натуры, что Вы чудесный и светлый мой порыв готовы немедленно разменять на банальные колкости.
Ничего! При встрече мы с Вами посчитаемся. Но увы! Вы так нещадно заняты, что вряд ли удастся нам повидаться. Вы в этом случае должны быть довольны, потому что я очень крутой человек.
В Москву я вряд ли выберусь раньше 9-го. Десятого проеду в Киев, но от утра до 8-часового [вечернего] киевского поезда есть время, чтоб взглянуть на Вашу злобную старческую физиономию. Ждите моей телеграммы о дне выезда. Телеграмму направлю в 17-й корпус, 23-ю ком[нату].
Телеграмма, о которой я Вам писал, послана в 75-е п[очтовое] о[тделение], до востребования. Вероятно, в этом отделении нет телеграфа, поэтому она лежит в ближайшем телеграфе.
Бесконечно сердитый
И. Д.
Целовать Вас больше никогда не буду (даже в письме!).
Москва, 6/IX-37 г.
Ваше письмо заставило меня вначале искренно расхохотаться, потом мне стоило уже труда удержать на лице улыбку, и, наконец, я рассердилась. Так вот благодарность за то, что эти два дня я никуда не отлучаюсь из дома и жду Вас, жду минутами, часами. Бегаю по два раза в день на почту и совершенно не могу углубиться в занятия. И сегодня (когда выяснилось, что Вы не приедете), отказалась идти на танцплощадку (сколько самоотречения-то!), лишь бы сейчас же ответить Вам; а Вы… Вы носите написанное уже письмо два дня в кармане и не только не удосужитесь бросить его в ближайший почтовый ящик, но и отдать для этой же цели тому же секретарю!
А я вот сегодня, лежа на нашей импровизированной тахте и держа в руках учебник (увы, только держа), услышала, как за стеной запели Вашу песенку и… Впрочем, не буду продолжать, не стоите Вы этого.
Это, миленький мой, не фокус приезжать в Москву, когда этого требуют дела, когда это необходимо. А вот попробуйте приехать, потому что хочется, потому что есть потребность (взглянуть на старческую физиономию), невзирая на занятость, усталость и прочее. Видимо, на это Вас не хватает. А было бы замечательно, если бы Вы прибыли в мое распоряжение 9-го вечером, когда я совершенно свободна, тем более, что 10-го — день самостоятельных работ. Может быть, поспешите, я буду ждать.
Несколько слов о нашей переписке. Почти всегда я пишу Вам, находясь в приподнятом настроении. ПОЧТИ всегда Вы не обманываете моих ожиданий. Раза 2-3 после отправки письма Вам я ждала ответа с нетерпением и примешивающимся страхом — этот ответ должен был решить, будет ли продолжаться наша переписка или нет, и всегда Вы были настолько тактичны, что я с успокоившимся сердцем садилась за письмо Вам. Но меня часто грызет мысль, что пишете Вы не мне одной, а очень многим. Может быть, отчасти это и было причиной того, что я написала Вам такое письмо. Этим неудачным маневром я думала вызвать Вас на более длительный разговор. Увы, невинная хитрость не удалась, Вы не пошли на эту удочку.
Сейчас нахожусь в затруднительном положении: только что приехала моя бывшая сожительница с супругом, и мне предстоит куда-то переселиться, иначе скандал неизбежен. В ней странно сочетается тяжелый, отвратительный характер с довольно привлекательной внешностью. Так что можете адресовать телеграмму только на 17-й корпус — меня все сторожихи знают. А я обещаю выполнить Вашу просьбу (видите, как я стараюсь Вас задобрить) и при встрече все время молчать, дабы не доставлять Вам сомнительного удовольствия слушанием своего голоса. Или, может быть, лучше мне на 10-е уехать из Москвы к своей подружке в Мытищи?
А все-таки мне доставляет удовольствие мысль о том, что Вы меня не представляете, не можете сейчас видеть, а я вот беспрепятственно разглядываю Вас. И Ваш пристальный взгляд не попадает в цель, он мертв. Хотя, нужно сознаться, при писании первых страниц этого письма я держала Вашу карточку перевернутой возле себя.
В заключение… Впрочем, заключение сделаете сами.
Dixi!
Мила
Ленинград, 9 сентября 1937 г.
Во-первых, я категорически отвергаю Ваши обвинения: письмо свое я отправил немедленно. Я вынужден сказать, что мои деловые (уже не говорю о других) корреспонденты мечтали бы о такой моей аккуратности. Во-вторых, не думайте обо мне дурно и знайте, что я пишу не всем одно и то же. В-третьих, поговорим немного о романтике.
Моя жизнь довольно красочна, хотя и утомительна. Сюда я причисляю все разделы моей работы, взаимоотношения с людьми, радость творчества, удовлетворение удачей и гордость успехами; сюда я причисляю художественное честолюбие, щекочущее самолюбие и прочее, прочее, прочее. И все-таки когда приходят Ваши письма, то в моей, казалось бы, и без того довольно ярко освещенной жизни становится еще светлее. Я не могу перевести на киловатты эту световую надбавку. Я не могу сейчас подробно останавливаться на одной черточке моей натуры. Кратко о себе скажу так: я глубоко дорожу всяким проявлением ко мне теплоты и внимания. Я думаю, что это вследствие того, что я скромен. Знаете, ведь бывают люди, которые выходят на поверхность жизни и забывают это правило. Им уже кажется, что они не нуждаются в ласке и теплоте, что они без этого проживут. Отсюда прямой путь к зазнайству и нетерпимому в нашем обществе высокомерию.
Я же чувствую признательность за каждое такое проявление, откуда бы оно ни исходило. Судите сами: где-то в глуши тайги, в захолустье Омского края или Харьковской области простые человеческие души хоть на минуту освещаются моими теплыми строчками — ответом на их теплоту. Письмо от композитора Дунаевского, песни которого они поют и любят, мне кажется, является для них чем-то отличающимся от их нормального ощущения.
Но каким образом могло случиться, что Вы вдруг ни с того ни с сего потеряли чувство сравнения и решили себя причислить к одной из многих, которым я пишу. Вы, право, меня обижаете, потому что судите обо мне как о конторе по сбыту, чувств и флирта или, чего хуже, по кружению голов двадцатилетним девушкам.
Каким образом случилось, что Вы не разглядели в моих письмах того, что называется романтикой? Вы почитайте их еще раз, если они у Вас сохранились, и Вы увидите, что это необычная корреспонденция. Стоит ли мне еще сознаваться в том, как нетерпеливо жду я Ваших писем, как они влияют на мое настроение, как своими телеграммами мне хочется ни на один лишний час не оставлять Вас вне правильного ощущения моих подлинных настроений?
Вы видите, я сказал больше, чем надо. Мы с Вами об этом поговорим подробно и лично. Но… не испытывайте мою душу: перелететь к Вам по воздуху я сегодня не смогу, и Вам придется Ваш свободный вечер провести без меня.
Что касается моего приезда, то я еще Вам надоем в мои частые московские пребывания. Мне удивительно хорошо при мысли, что Москва приобретает для меня новый и… острый интерес.
Людмила! Пишу Вам это с огромной тревогой. Мне не нравится, что Вы не танцуете, что Вы держите учебник, ничего не понимая в нем. Мне хотелось бы, чтобы это было шуткой, на которые Вы так щедры. Боже упаси, если я воткнусь тяжелым (хоть и приятным) камнем в Вашу радостную жизнь. Об этом Вам надо подумать. Я хочу Ваших слов, Ваших чувств, Вашей теплоты, но при одном условии: чтобы это было Вашей радостью.
Если все, что я пишу, повергнет Вас в недоумение, учтите краску стыда, зальющую мое лицо, и простите меня, дурака, попавшего пальцем в небо.
Об очень многом еще поговорим.
Письма — это не то!
Мой нежный, нежный привет Вам, моя хорошая.
Ваш И. Д.
Москва, 16/IX-37 г.
Подчас необъяснимы бывают прихоти Судьбы. Ну могла ли бы я думать полгода тому назад о том, что познакомлюсь с композитором Дунаевским, буду разговаривать с ним, слушать его музыку в его же исполнении. Да зачем такой срок — до самого последнего момента я колебалась, не зная, как поступить, пока не отдалась пассивно течению событий. И вот свершилось: мы знакомы.
Правда, считается признаком дурного тона говорить много о себе, но я думаю, что в письме это допустимо, мне хочется, чтобы Вы меня немного поняли11.
5/Х-37 г.
Если хотите, можно продолжить наш разговор письменно. Я чувствую себя так гораздо свободнее и смогу более веско возражать Вам и доказывать свои взгляды.
И, будьте добры, не забывайте о нотах.
Пока желаю Вам успехов в работе и более спокойного существования. Все.
Мила
