(Послесловие)

Вот и все, что Раиса Павловна Рыськина позволила опубликовать… Из 110-ти писем и телеграмм здесь представлены 63, да и то многие из них — в неполном виде… И все же на сегодняшний день — это самое полное собрание писем И.О. Дунаевского к Р.П. Рыськиной. Что же касается ранее публиковавшихся фрагментов (до того, когда они были опубликованы в журнале «Простор»), то они нередко представали перед читателями в изуродованном виде — даже в прекрасном сборнике избранных писем композитора к различным корреспондентам (Л., 1971). В одних случаях подвергался нивелированию стиль Дунаевского — скажем, вместо «Будьте мне здоровы», печаталось трафаретное «Будьте здоровы». В других случаях публикаторы, стремясь сгладить «острые углы», доводили порой дело до абсурда. Например в письме к Рыськиной от 25 апреля 1950 года Дунаевский восклицает: «Вот подлинная романтика жизни, жестокой и неприкрытой!» В упомянутом сборнике «осторожный» М.О. Янковский исправил эту фразу так: «Вот подлинная романтика жизни, жестокая и неприкрытая!» Жестокая и неприкрытая романтика? Есть над чем поломать голову теоретикам романтизма…

Еще один образец манипулирования со стилем и мыслями композитора. 29 апреля 1951 года он пишет: «Современная молодежь много знает из того, что ей разрешается знать, но она многого не знает из того, что нужно знать». В том же сборнике эта фраза предстает в таком убогом варианте: «Современная молодежь многого не знает из того, что ей нужно знать». И таких примеров поверхностного облегчения рассуждений композитора (в угоду конъюнктуре) — десятки. Не говорю уже об изъятии огромных кусков, из-за чего рушился соединительный «мост» между ритмикой разнородных частей и исчезала стройность повествования. Составитель сборника Д.М. Персон мне рассказывал, как порой ему приходилось отвоевывать у редактора Янковского буквально каждую фразу, каждое слово. Редактор беспрестанно восклицал: «Не надо дразнить гусей!», «Это никому не нужно!», «Про Сталина надо выкинуть, иначе зарежут книгу!» и т.п. Парадокс заключался в том, что М.О. Янковский был крупным театроведом, умным и эрудированным человеком и — главное! — другом Дунаевского, автором либретто его оперетты «Золотая долина».

К сожалению, и данная книжная публикация далека от желаемого. Отделив от переписки ее «личную» часть, Р.П. Рыськина невольно лишила читателя возможности судить о величайшем такте Дунаевского в решении некоторых щепетильных вопросов. Из «личной» части здесь публикуются лишь общие рассуждения о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Разумеется, никаких претензий к адресату у нас быть не может. Каждый адресат волен распоряжаться полученными письмами по своему усмотрению.

Но даже и в урезанном виде письма Дунаевского дают довольно объемное представление о его личности. Мы ощущаем радость и тоску композитора, нас покоряют его проникновенная простота, которая исключает всякую фальшь и рисовку. Он социально воспитывает свою корреспондентку и одновременно сам пытается разобраться в противоречиях «эпохи движения к коммунизму», не замечая подчас, что запутывается в них все больше и больше. Это приводит к «кричащим» противоречиям в оценке отдельных общественных явлений (воспользуюсь приемом В.И. Ленина из его статьи «Лев Толстой как зеркало русской революции»). С одной стороны, банальные рассуждения о преимуществе социалистического строя над капиталистическим, с другой -четкая формулировка лжесвободы, формулировка, приобретающая актуальный характер в наши дни, после распада СССР: «Понятие свободы, с точки зрения омерзительной и похабной культуры… во имя наживы одних немногих и нищеты множества — ведь это понятие свободы уже само по себе уродство». С одной стороны, мелочные переживания по поводу того, что его обходили наградами (по сравнению с другими деятелями искусств), с другой — беспощадная нравственная самооценка: «Все, что мы делаем — это только лишь мучительное приспособление наших способностей к многочисленным инструкциям и передовым статьям». С одной стороны, неимоверная трата сил, чтобы облечь в стройную музыкальную форму беспомощный сюжет «Сына клоуна», с другой — саркастическая и точная оценка примитивных произведений советских писателей, культивируемых свыше. С одной стороны, экспрессивные рассуждения о том, что «радость и утверждение жизни были основными признаками Сталинской эпохи в искусстве», с другой — горькие жалобы на свою «опостылевшую жизнь», леденящий душу вывод: «Мне ужасно надоела моя жизнь, все мои дела, все мои занятия».

Таким образом, комплексно перед нами документ, свидетельствующий о трагедии уникальной творческой личности в условиях режима, ратовавшего за «поезда дружбы», за единомыслие и общедоступность всех видов искусства. Даже «легкую» музыку — и то приходилось облегчать. Свою редкую по мелодической красоте, плавную и раздольную «Песню о Волге» из музыкальной комедии «Волга-Волга» Дунаевский после выхода фильма на экран искусственно превратил в марш — и тем самым уничтожил ее широкое дыхание… Зато песню можно было теперь петь в строю, хором.

Нет, он не был конъюнктурщиком. Он оказался подверженным той же слабости, какой были подвержены и другие видные творческие деятели, честно служившие призрачным идеалам и не предвидевшие последствий постоянных компромиссов с совестью. Дунаевский был искренен во всем. Он не смог бы сочинить «Марш энтузиастов» в честь самого идеального капитализма — его привлекали идеи социализма и дух коллективизма. Он не смог бы, подобно Андрею Синявскому, писать лояльные статьи о советской литературе для нашей печати и одновременно развенчивать социалистический реализм в их печати. Дунаевский не знал, что такое двуличие. Существом его поэтической натуры была гармония. Если восторженные слова о Сталине были бы сказаны им в каком-либо официальном выступлении, то, возможно, возник бы формальный повод заподозрить его в лукавстве. Но эти слова были сказаны в частном письме -следовательно, бескорыстность композитора не может быть подвергнута сомнению. Всего лишь полгода не дожил Дунаевский до XX съезда, но его письма к Рыськиной уже воспринимаются как пролог к прозрению: в них полнок-ровность и радость бытия несовместимы с тиранией, ханжеством и догматизмом.

В условиях несвободы Бог наделил Дунаевского ощущением внутренней свободы и полной раскрепощенности. Возможно ли это? Для творчески одержимого человека, мудрого и благородного — да! Даже в тюрьме подобный человек исповедует философию свободы. «В лагере свобода была духовно и физически близкой, — вспоминает Григорий Померанц. — Духовно — в нашей открытости любому исследованию. Физически — она была рядом, прямо за проволокой. Разница между волей и свободой не сознавалась. Все казалось просто, и нас сплачивала готовность вернуться в разрушенную Москву под голубыми знаменами Объединенных Наций» («Литературная газета», 1994 г., № 35, от 31 августа). Да… Знаменитый автор «Архипелага ГУЛАГа» был далек от таких ощущений…

Если Дунаевский не видел радости в окружающем его мире, то он черпал ее из своего неистощимого сердца. Тщетны все попытки обвинить его в «прелестной лжи», как тщетны попытки сбросить с «борта современности» Горького и Маяковского. Слишком велики творцы, и слишком ничтожны ниспровергатели.

… Старшая сестра композитора, Зинаида Осиповна, мне рассказала такой случай. Однажды, в пору далекой юности, они шли по полю. Брат заметил одинокую ромашку, подошел к ней и спросил: «О чем задумалась, моя милая?» Он осторожно погладил ее рукой и пошел дальше…

Исаак Осипович Дунаевский был добрым человеком, и музыка его — добрая. Она «договаривает» то, что он не успел поведать в своих замечательных письмах.

Н.ШАФЕР